Кори Доктороу – Площадь атаки (страница 8)

Наступило долгое растерянное молчание. Все – демонстранты, копы, элитный спецназ, не будем забывать и скинхедов-неонацистов – лихорадочно размышляли, что же делать дальше.

Первым очнулся командир отряда Литвинчука. Он выкрикнул какой-то приказ, и его солдаты снова направили дула на всю неровную шеренгу полицейских, а те торопливо перестроились лицом к ним. Командир спецназа стал называть имена – те самые, которые мы им послали, и его бойцы вытаскивали тех бедняг из строя одного за другим, заковывали в наручники и уводили.

Когда ушел первый, любопытство толпы, и без того зашкаливавшее, взлетело до небес. С каждой минутой шеренга копов редела все сильнее, и настойчивый гул голосов, пересказывавший все события на телефоны, достиг лихорадочного накала.

Когда действо закончилось, в строю осталось не больше половины полицейских. Несколько спецназовцев шагнули вперед и заполнили пустые промежутки, встав плечом к плечу с теми самими копами, в которых только что целились. Оставшиеся копы перетрусили куда сильнее, чем демонстранты. Я огляделась, ища глазами неонацистов. Они ребята приметные, ходят в скинхедовских униформах, всегда держатся вместе, всегда гневно сверкают глазами на каждого, кто рискнет взглянуть на них, всегда с банками пива в руках. Но их нигде не было видно. Ага, вот и они, кучкуются в задних рядах, о чем-то горячо переговариваются, машут руками, даже толкают друг друга. Злятся, должно быть: собирались прорываться сквозь строй, готовились к серьезным неуправляемым потасовкам, а теперь не знают, куда девать накопленную психическую энергию. Одни, похоже, разглядывали поредевшие ряды полицейских и размышляли, не прорваться ли прямо сейчас, даже без поддержки «оборотней в погонах»; другие, кажется, хорошо помнили о чудовищной репутации личных отрядов Литвинчука, прославившихся на всю страну пытками и исчезновениями политических противников. Это было единственное силовое ведомство, которому ни разу не задерживали и не сокращали плату.

Алкоголь – жуткая дрянь. Какой-то болван вырвался из рук приятелей и потащился через всю площадь. Он был так пьян, что еле держался на ногах, однако клаксон у него работал на полную мощность, и из бестолковой глотки рвались наружу громкие вопли, которые не могла удержать в себе его пьяная душа. К его воинственным крикам прислушивалась вся площадь, а впереди расстилалось такое просторное, такое манящее V‐образное пространство, и он ринулся напрямик, размахивая арматуриной, как крестьянин вилами, шел прямо на стволы, обрамлявшие площадь.

Командир спецназа что-то приказал ему, всего один раз, крикнув погромче, чтобы быть услышанным даже сквозь пьяный лепет. Потом указал пальцем на одного из своих людей, тот вскинул автомат, прицелился и снес нацисту голову, разметав по асфальту осколки костей и клочья мозга.

Телефонные камеры тысячами глаз запечатлели это со всех возможных ракурсов.

Первый крик – парень, где-то позади меня – был быстро подхвачен. Меня толкнули, потом еще, потом так сильно, что я упала на колено. Кристина крохотными крепкими руками подняла меня на ноги.

– Спасибо, – еле выдавила я, и нас снова захлестнул ураган бегущих тел, и нам тоже пришлось бежать и толкаться, чтобы нас не затоптали.

Потом крики стали не слышны – они утонули в реве звуковых пушек, включенных копами. Это акустическое оружие сочетает очень громкие звуки с чрезвычайно низкими частотами, от которых все внутри перекручивается. Слух отказывает, и вы чувствуете, что вот-вот обделаетесь. Толпа застыла на месте, люди корчились и затыкали уши. Наконец, вдоволь поиздевавшись, пушки выключились, оставив после себя жалобные всхлипы и предсмертные судороги волосков внутреннего уха.

И копов я уже не видела – они затерялись среди толпы, аккуратная V утонула в людском водовороте, многие плакали, держались за грудь или за голову. Прозвучало громкое объявление – искаженное, не разобрать.

– Что он сказал? – спросила я у Кристины, повернувшись так, чтобы она видела мое лицо, смогла прочитать по губам.

– Хочет, чтобы мы ушли. – Ее голос доносился словно из глубокого колодца.

– И я хочу уйти, – подтвердила я.

Кристина кивнула. Мы огляделись, высматривая остальных из нашей группы, но это было безнадежно. Люди бесцельно кружили, плакали, искали своих близких. Я достала телефон. Сигнала нет. В подобных ситуациях полицейские всегда стараются соблюсти тонкий баланс между наличием интернета (чтобы следить за всеми подряд) и его отключением (чтобы никто не смог координировать действия). Сейчас, видимо, они решили, что набрали уже достаточно сведений о демонстрантах, чтобы потом разыскать их, и пора всех разгонять. Но были такие, кто не мог уйти самостоятельно. Во время панического бегства многие получили травмы и остались лежать на холодной брусчатке, либо одни, либо, если повезет, у кого-то на руках. Мне вспомнились все увиденные здесь семьи, бесчисленная детвора.

Некоторые люди не могут справиться с подобными ситуациями, их накрывает. Я видела такое и прекрасно понимаю. Но я не из таких. Мы с моей лимбической системой, той самой, которая выдает реакцию «бей или беги», отлично подружились и пришли к соглашению: она не тревожит меня, а я не тревожу ее. Я видела необходимость как можно скорее уйти, но не ощущала страха. Я сочувствовала беднягам, лежащим на земле, но понимала, что от иностранки, не говорящей на их языке, толку очень мало. Гораздо полезнее будет человек, знающий, где находится больница, и способный поговорить с медиками, и я надеялась, что такой человек непременно появится.

Кристине, однако, было очень плохо. В лице ни кровинки, зубы выбивали дробь. Возможно, у нее небольшой шок, да к тому же температура на улице упала градусов на десять.

– Пойдем. – Я потянула ее к кольцевой дороге, опоясывавшей площадь, потом к улице, которая, насколько помню, вела к моему отелю. Там нам ничто не будет грозить.

Несколько минут Кристина покорно шла за мной. Сначала вокруг нас скопилась большая группа рыдающих и перепуганных демонстрантов (бывших), постепенно она начала редеть и вскоре рассеялась. Мы приближались к деловому кварталу, где и располагался «Софитель».

Знаете, я люблю раскладывать все по полочкам. Это моя сверхспособность. На одной полочке я только что видела, как убили парня, вроде как отчасти из-за меня, и побывала в гуще толпы, охваченной паническим бегством. На другой полочке я понимала, что этой ночью пошла на безумный риск, из-за которого могу лишиться работы, а то и хуже. На третьей полочке, однако, лежала мысль о том, что я несу ответственность за эту малявку, то ли подружку, то ли сестричку, общение с которой начиналось просто от скуки, но постепенно переросло в моральный долг, и сейчас она взвинчена не меньше меня. Телефоны у нас обеих не работали и, если Литвинчук будет строго соблюдать протокол, останутся немыми еще несколько часов, а это значит, что в обозримое время никто не сможет пробиться к нам, да и мы ни к кому. А значит, вытаскивать ее из этой переделки придется мне. У меня был отдельный номер в отеле, и при вечерней уборке горничная должна была принести шоколадки, которыми мы сможем восполнить уровень сахара в крови, как того и требует протокол первой медицинской помощи. То есть любой доктор посоветовал бы нам срочно вернуться в отель и больше не соваться в то пекло, куда она меня охотно затащила бы опять.

Мы свернули на улицу, ведущую к «Софителю». Я схватила Кристину за руку и почувствовала, как она дрожит. Понадеялась, что это от холода или от волнения, потому что с травмой я бы так легко не справилась. У подъезда дежурили два рослых бориса с полуавтоматами и в бронежилетах. Они устремили на нас свирепые взгляды. Я ответила тем же. Борисы не видят в суровых переглядках ничего личного, наоборот, улыбку они принимают за неискренность.

Я достала карту-ключ от своего номера. Один из них взял его, не сказав ни слова, и поднес к висящему на поясе NFC‐считывателю. Тот мигнул зеленым.

– Добро пожаловать, – кивнул борис.

Я повела Кристину в дверь, но на пути вырос борис номер два. Он положил руку ей на плечо и протянул руку – предположительно, за ключом, но, думаю, взятка сработала бы не хуже.

– Она со мной, – сказала я. Борис номер два сделал вид, будто не понял. Я взяла на себя смелость отстранить его руку – я, конечно, не черный пояс, но всегда считала, что джиу-джитсу расслабляет гораздо лучше йоги, – и потащила Кристину в отель. Мне было не до них. Охранник заорал на нас, вошел следом, размахивая пистолетом, и хотел схватить меня за руку. Но я же сказала, мне не до них. Через мгновение он растянулся на полу, и тут из-за стойки вышла секретарша. Мы с ней однажды уже поцапались, когда я заселялась; она не хотела выписывать счет за номер на адрес моей фирмы и требовала, чтобы я заплатила по кредитной карте. Я отказалась, поэтому просто откинула встроенное сиденье на своем чемодане, уселась, раскрыла ноутбук и стала просматривать электронную почту, старательно игнорируя эту даму, пока ее начальство говорило по телефону с моим начальством и улаживало конфликт. При виде меня, восседавшей на аккуратной чемоданной табуреточке вместо мягких диванов, все, кто входил в вестибюль, от удивления разевали рты. Именно такого эффекта я и добивалась, потому что он здорово ускорял процесс улаживания.