Кордвейнер Смит – Инструментарий человечества (страница 85)

У музыканта было полно времени, чтобы практиковаться. За все семь лет работы он ни разу не сталкивался с по-настоящему чрезвычайной ситуацией. Время от времени машина присылала ему отчет, но музыкант говорил машине самой исправить ошибки, и та неизменно это делала.

В тот день, когда произошел случай с Элейн, контролер пытался отточить свою игру на гитаре, очень старом инструменте, предположительно пришедшем из докосмического периода. Он в сотый раз играл «Большой бамбук».

Машина сообщила об ошибке первым музыкальным перезвоном. Контролер давным-давно позабыл все инструкции, которые столь дотошно вызубрил семь долгих лет тому назад. Сигнал не имел ни малейшего значения, поскольку машина всегда сама исправляла собственные ошибки, дежурил в это время контролер или нет.

Когда сигнал машины проигнорировали, та перешла к оповещению второй степени. Из динамика в стене комнаты раздался высокий, чистый человеческий голос, принадлежавший какому-то работнику, который умер тысячи лет назад:

– Тревога, тревога! Чрезвычайная ситуация. Требуется коррекция. Требуется коррекция!

Несмотря на солидный возраст, машине еще никогда не доводилось слышать ответа, который она получила теперь. Пальцы музыканта весело, безумно метнулись по гитарным струнам, и он отчетливо пропел совершенно невероятные слова:

Играй, играй в бамбук большой! Играй, играй в бамбук большой со мной!..

Машина поспешно загрузила работой свои банки памяти и компьютеры, высматривая кодовую последовательность «бамбук», пытаясь вписать это слово в имевшийся контекст. Последовательностей не нашлось. Машина вновь затормошила человека.

– Инструкции неясны. Инструкции неясны. Пожалуйста, уточните.

– Заткнись, – откликнулся человек.

– Команда не подлежит исполнению, – сообщила машина. – Пожалуйста, сформулируйте и повторите, пожалуйста, сформулируйте и повторите, пожалуйста, сформулируйте и повторите.

– Да заткнись же, – повторил человек, зная, что машина не подчинится. Он машинально переключился на другую мелодию и дважды пропел первые две строки:

Элейн, волшебное созданье, Исцели мои страданья! Элейн, волшебное созданье, Исцели мои страданья!

Машина использовала повторение как меру предосторожности: предполагалось, что настоящий человек не повторит ошибку дважды. Имя «Элейн» не являлось правильным числовым кодом, однако текст вроде бы подтверждал потребность в «терапевте-любителе, женского пола». Машина отметила, что настоящий человек скорректировал ситуационную карточку, созданную в результате чрезвычайной ситуации.

– Принято, – сообщила машина.

Это слово запоздало отвлекло контролера от музыки.

– Принято что? – спросил он.

Ответа не последовало. Воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь шелестом чуть увлажненного теплого воздуха, скользившего через вентиляционные отверстия.

Контролер выглянул в окно. Отсюда был виден черно-красный кусочек Мирной площади Ан-фанга; дальше лежал океан, бесконечно прекрасный и бесконечно скучный.

Контролер с надеждой вздохнул. Он был молод.

Надо полагать, это не имеет значения, подумал он, беря гитару.

(Тридцать семь лет спустя он обнаружил, что это очень даже имело значение. Сама госпожа Гороке, глава Инструментария, направила заместителя, чтобы выяснить, откуда взялась С’джоан. Когда заместитель установил, что причина была в ведьме Элейн, госпожа отправила его выяснять, каким образом Элейн попала в упорядоченную вселенную. Контролера нашли. Он по-прежнему был музыкантом. И ничего не помнил. Его подвергли гипнозу. Он все равно ничего не вспомнил. Заместитель главы объявил чрезвычайную ситуацию, и музыканту ввели Полицейский препарат № 4 («четкую память»). Музыкант тут же вспомнил глупую ситуацию, но заявил, что это пустяк. Дело передали госпоже Гороке, которая приказала представителям властей целиком поведать музыканту жуткую, прекрасную историю С’джоан на Фомальгауте – ту самую, что вы слушаете сейчас, – и музыкант зарыдал. Это стало его единственным наказанием, но госпожа Гороке велела сохранить эти воспоминания в его голове до конца жизни.)

Человек взял гитару, а машина взялась за работу.

Она выбрала оплодотворенный человеческий эмбрион, дала ему нелепое имя «Элейн», снабдила генетический код выдающимися способностями к ведьмовству, а затем внесла в личную карточку пометки насчет обучения медицине, доставки парусником на Фомальгаут III и выпуск для работы на планете.

Элейн родилась без всякой необходимости, нежеланной, без навыков, способных принести вред или пользу любому живому человеческому существу. Ее ждала печальная, бессмысленная участь.

То, что она родилась незапланированной, само по себе не слишком примечательно. Ошибки случаются. Примечательно то, что ей удалось выжить, не подвергшись изменениям и корректировке, то, что ее не убили защитные механизмы, которыми человечество снабдило общество ради собственной безопасности.

Нежеланная и ненужная, она влачила свое жалкое существование долгие скучные месяцы и бесполезные годы. Ее хорошо кормили и богато одевали, она жила в разных домах. У нее были машины и роботы, чтобы прислуживать ей, недолюди, чтобы выполнять ее приказы, люди, чтобы защищать ее от других людей и – если в том возникнет необходимость – от самой себя. Но она не могла найти работу; без работы у нее не было времени на любовь, а без работы или любви – не было надежды.

Если бы ей повезло встретить правильных специалистов или представителей властей, те изменили или переобучили бы ее. Она стала бы желанной женщиной – но ей не встретилась полиция, а полиции не встретилась она. Она не могла исправить собственную программу, никак не могла. Эту программу заложили в нее в Ан-фанге, далеком Ан-фанге, где берут начало все вещи.

Рубин дрогнул, турмалин не справился, алмаз ошибся. Эта женщина была обречена с самого рождения.

Намного позже, когда люди сложили песни о странной истории девушки-собаки С’джоан, менестрели и певцы попытались представить, что чувствовала Элейн, и сочинили для нее «Песнь Элейн». Она далека от оригинала, однако демонстрирует отношение Элейн к собственной жизни до того, как ее поступки положили начало истории С’джоан:

Женская ненависть, Страх мужской, Я слишком сильна в том, чтоб быть собой. Ведьма! Ни материнских объятий, Ни отцовских шлепков, Дети дразнят меня, ведь мой статус таков: Сука! Средь людей безымянна, Королева средь псов, Я есть я, не поспоришь, и мой статус таков: Ведьма. Их заставлю бояться, Не прося ни о чем, Им меня не достать, никогда, нипочем. Ведьму. Пусть кидаются скопом, Пусть пытают и мучат. Я взломаю свой разум, и меня не получат. Ведьму. Женская ненависть, Страх мужской, Я слишком сильна в том, чтоб быть собой. Ведьма!

Песня приукрашивает реальность. Женщины не испытывали к Элейн ненависти – они на нее не смотрели. Мужчины не испытывали страха – они тоже ее не замечали. На Фомальгауте III нет такого места, где Элейн могла бы встретить человеческих детей: инкубаторы располагались глубоко под землей, подальше от случайной радиации и капризной погоды. Согласно песне Элейн с самого начала считала себя недочеловеком, родившимся собакой. В действительности это произошло в самом конце, когда история С’джоан уже передавалась от звезды к звезде, обрастая новыми поворотами, свойственными фольклору и легенде. Элейн не теряла рассудка.

(«Сумасшествие» – редкое заболевание, заключающееся в том, что человеческий разум неадекватно воспринимает окружающий мир. Элейн подошла близко к этому состоянию до встречи с С’джоан. Она была не единственной сумасшедшей, но ее случай был редким и подлинным. Ее жизнь, лишенная возможности развиваться, обратилась внутрь себя, и ее сознание ринулось штопором вглубь, к единственной ведомой ему безопасной гавани – психозу. Сумасшествие всегда лучше, чем Х, а Х у каждого пациента свой, личный, тайный и невероятно важный. Элейн сошла с ума в нормальном смысле; заданная и предначертанная ей карьера была ошибочной. «Терапевты-любители, женского пола» были запрограммированы на решительную, автономную, независимую и стремительную работу. Такие условия труда существовали на новых планетах. Эти женщины не были запрограммированы, чтобы консультировать других людей; в большинстве мест консультировать было некого. Элейн выполнила то, что ей предписали на Ан-фанге, все инструкции, вплоть до химического состава своей спинномозговой жидкости. Она была неправильной – и даже не догадывалась об этом. Безумие было намного приятней осознания того, что она не является самой собой, не должна была родиться и обязана своим существованием ошибке дрогнувшего рубина и беззаботного молодого человека с гитарой.)

Она нашла С’джоан – и миры покачнулись.

Они встретились в месте, которое прозвали «краем света», где в подземный город падали лучи солнца. Это само по себе было необычным; однако Фомальгаут являлся необычной и неуютной планетой, где погодные неистовства и людские прихоти доводили архитекторов до яростных замыслов с гротескной реализацией.

Элейн шагала по городу, втайне безумная, высматривая больных людей, которым могла бы помочь. Ее пометили, закодировали, создали, родили, вырастили и обучили для этой работы. Работы не было.

Она была умной женщиной. Ясный ум служит безумию не хуже, чем здравомыслию – а именно, очень неплохо. Ей ни разу не пришло в голову отказаться от своей миссии.