Кордвейнер Смит – Инструментарий человечества (страница 44)
Хозяин кошек невозмутимо посмотрел на него. Вновь на его лице было выражение, которое на Севстралии сочли бы непростительным оскорблением; но вместе с докучливостью в нем чувствовались доброта и уверенность, вызывавшие у Рода нечто сродни благоговению, пусть это и был недочеловек.
– Полагаешь, ты сможешь любить эти марки, когда вернешься домой? Они смогут говорить с тобой? Смогут заставить тебя полюбить самого себя? Эти кусочки бумаги – не твое заветное желание. Оно состоит в чем-то другом.
– В чем? – воинственно спросил Род.
– Чуть позже я объясню. Во-первых, ты не можешь меня убить. Во-вторых, ты не можешь причинить мне вред. В-третьих, если я убью тебя, то лишь ради твоего блага. В-четвертых, если ты выйдешь отсюда, то станешь очень счастливым человеком.
– Мистер, вы рехнулись? – воскликнул Род. – Я могу сбить вас с ног и выйти в эту дверь. Я понятия не имею, о чем вы толкуете.
– Попробуй, – спокойно предложил Хозяин кошек.
Род посмотрел на высокого, сморщенного старика с блестящими глазами. Посмотрел на дверь, до которой было всего семь или восемь метров. Он не хотел пробовать.
– Ну хорошо, – согласился он. – Выкладывайте.
– Я клинический психолог. Единственный на Земле и, вероятно, на какой-либо планете. Я почерпнул свои знания из древних книг, когда был котенком и становился молодым человеком. Я меняю людей совсем немного, едва заметно. Тебе известно, что в Инструментарии есть хирурги, специалисты по мозгу и всевозможные врачи. Они могут сделать с личностью почти что угодно – что угодно, кроме легкой правки… Этим занимаюсь я.
– Не понимаю, – сказал Род.
– Ты отправишься к мозговому хирургу за стрижкой? А к дерматологу, чтобы принять ванну? Конечно, нет. Я не занимаюсь серьезными вещами. Я всего лишь немного меняю людей. Это делает их счастливыми. Если я ничем не могу им помочь, то дарю им сувениры из этой мусорной кучи. Настоящая работа происходит вон там. Туда ты и отправишься совсем скоро. – Он кивнул на дверь с надписью: «Зал ненависти».
– Все эти недели после того, как мы с компьютером выиграли деньги, я только и делаю, что исполняю приказы различных незнакомцев! – воскликнул Род. – Неужели я не могу хоть раз сделать что-то самостоятельно?
Хозяин кошек сочувственно посмотрел на него.
– Никто из нас не может. Мы можем считать себя свободными. Наши жизни создают люди, которых мы знаем, места, которые мы посещаем, работа или хобби, которые нам выпадают. Буду ли я мертв через год? Я не знаю. Вернешься ли ты через год на Старую Северную Австралию, всего лишь семнадцатилетний, но богатый, мудрый и на пути к счастью? Я не знаю. Тебе выпала удачная полоса. Взгляни на это так. И я – часть этой удачи. Если ты погибнешь здесь, причина будет не во мне, а в перенапряжении тела в схватке с устройствами, которые давным-давно одобрила госпожа Гороке, – устройствами, которые лорд Жестокость вручил единственному недочеловеку во вселенной, что наделен правом как угодно изменять настоящих людей без прямого человеческого присмотра. Я всего лишь проявляю людей, подобно тому, как древний человек проявлял фотографию на куске бумаги, подвергнутом освещению различной интенсивности. Я не тайный судья, как твои люди в Саду смерти. Ты будешь противостоять самому себе, а я – лишь помогать, и наружу выйдешь иной ты – такой же, но чуть лучше тут, чуть гибче здесь. Кстати, это кошачье тело немного осложнит мне задачу. Мы справимся, Род. Ты готов?
– К чему?
– К испытаниям и переменам вон там. – Хозяин кошек кивнул на дверь с надписью: «Зал ненависти».
– Наверное, – ответил Род. – У меня нет выбора.
– Нет, – согласился Хозяин кошек сочувственно и почти печально, – уже нет. Выйдя за эту дверь, ты станешь нарушившим закон человеком-котом, которому грозит опасность быть немедленно испепеленным роботами-полицейскими.
– Пожалуйста, – попросил Род, – проиграю я или выиграю, можно мне в любом случае один из этих капских треугольников?
Хозяин кошек улыбнулся.
– Обещаю: если ты его хочешь, значит, получишь. – Он махнул на дверь. – Входи.
Род не был трусом, но когда он шагал к двери, ноги у него подкашивались. Дверь распахнулась сама по себе. Он вошел, уверенно, но с испугом.
Темнота в комнате казалась чернее черного. Это была тьма слепоты, лицо, на котором никогда не было глаз.
Дверь закрылась, и Род словно поплыл в темноте, такой она была ощутимой.
Он будто ослеп. Он будто никогда не мог видеть.
Но мог слышать.
Он слышал, как его собственная кровь пульсирует в голове.
Он мог обонять – это у него отлично получалось. И этот воздух… этот воздух… этот воздух пах ночью на сухих равнинах Старой Северной Австралии.
Запах заставил его почувствовать себя маленьким и напуганным. Он напомнил ему о повторениях детства, об искусственных утоплениях в лабораториях, куда он отправлялся, чтобы заново родиться.
Он вытянул руки.
Пустота.
Он аккуратно подпрыгнул.
Потолка не было.
Воспользовавшись фермерским приемом, к которому прибегали во время пыльных бурь, он осторожно оперся на ступни и ладони и по-крабьи засеменил на двух ногах и одной руке, другой рукой прикрывая лицо. Через несколько метров он наткнулся на стену и пошел вдоль нее.
По кругу.
А вот и дверь.
Новый круг.
Он закружился с большей уверенностью. Он не мог сказать, из чего сделан пол – из асфальта или какой-то грубой, истертой плитки.
Снова дверь.
Голос
Он посмотрел вверх, в пустоту, которая была тусклее слепоты, почти ожидая увидеть огненные слова, такими четкими они казались.
Севстралийский голос произнес:
Род Макбан – человек, человек, человек.
Но что такое человек?
(Взрыв безумного, скорбного смеха.)
Род сам не заметил, как вернулся к детским привычкам. Он сел, раскинув вытянутые ноги под прямым углом. Поставил ладони за спиной и отклонился назад, чтобы вес тела немного вытолкнул его плечи вперед. Он знал идеи, которые последуют за словами, но не знал, почему их ждет.
В комнате возник свет, как он и ожидал.
Изображения были маленькими, но казались настоящими.
Мужчины, женщины и дети, дети, женщины и мужчины входили в поле зрения Рода и выходили из него.
Они не были калеками; не были чудовищами; не были инопланетными монстрами, порождениями некой внешней вселенной; не были роботами; не были недолюдьми. Все они были гоминидами, как и он сам, родичами, представителями земной расы людей.
Сначала появились люди вроде севстралийцев и землян, очень схожие друг с другом и с древними типами, разве что севстралийцы были светлее, крупнее и крепче.
Затем вышли даймони, белоглазые бледные гиганты с магической уверенностью, у которых даже маленькие дети шагали так, словно посещали балетные уроки.
Затем массивные люди – отцы, матери, младенцы, плывшие по земле, с которой им никогда не подняться.
Затем дождевые люди Амазонской Скорби, чья кожа свисала огромными складками, так, что они напоминали обезьян, одетых в мокрое тряпье.
Слепые люди Олимпии, яростно смотревшие на мир своими налобными радарами.
Одутловатые люди-монстры с заброшенных планет – не менее ужасные, чем собственная раса Рода после бегства с Парадиза VII.
И еще расы.
Люди, о которых он никогда не слышал.
Мужчины с панцирями.
Мужчины и женщины, из-за своей худобы напоминавшие насекомых.
Раса глупых, улыбчивых гигантов, затерявшихся в непоправимой гебефрении своего мира. (У Рода сложилось впечатление, что за ними присматривала раса преданных собак, более разумных, чем хозяева, которые упрашивали их размножаться, умоляли есть, укладывали спать. Он не видел собак, только улыбающихся, рассеянных идиотов, но ощущение
Забавные маленькие человечки, гарцевавшие из-за непонятного дефекта походки.
Водяные люди, сквозь жабры которых проходила вода неведомого мира.
А затем…