Константино д'Орацио – Таинственный Леонардо (страница 6)
Такое объяснение пользовалось большой популярностью в XX веке: «Джоконда», картина, которую художник начал писать сразу после кончины Катерины, чтобы затем всегда держать ее при себе, по мнению некоторых исследователей, может быть портретом той самой женщины, которую он всегда желал и с которой его разлучили в раннем возрасте… Заманчивая, но довольно фантастичная гипотеза, как мы увидим дальше.
Окруженный заботой дедушки и безразличием отца Леонардо в детстве получил образование, достаточное для незаконнорожденного ребенка. В доме да Винчи считалось вполне достаточным дать мальчику некоторые основные сведения, в число которых не входило изучение классической литературы, латинского языка и философии. Ему преподавали лишь основы грамматики. «Я хорошо понимаю, насколько я неграмотен, – писал он с некоторым сожалением. – Любой мог бы осуждать меня на том основании, что я неграмотен […]. Скажут еще, что, поскольку я неграмотен, я не смогу как следует объяснить то, что хочу». Леонардо понимал, что его коллеги гораздо более образованны, чем он. В течение долгих лет он усердно работал, чтобы заполнить пробелы в своем довольно дилетантском образовании. В детстве он слышал, как в церкви декламировали Данте, единственного поэта, которого он знал, в промежутках между литаниями всем святым[28]. Овидий, Плиний, Петрарка, античные и современные классики, которых изучали дети в благородных семьях, не входили в круг его чтения. К тому же его учитель сам был не слишком ученым и довольно рассеянным. Учитывая все сказанное, кажется просто невероятным, что Леонардо с течением времени смог достичь таких необыкновенных результатов благодаря неустанным занятиям и экспериментам.
Если верить тому, что рассказывали современные ему биографы, то исследования Леонардо были результатом его ума и упорства. Действительно, можно сказать, что он был самоучкой. Леонардо горел желанием учиться, соединенным с необыкновенным талантом. «[…] В юности […] он принимался за изучение многих предметов, – пишет Вазари. – Так, в математике за те немногие месяцы, что он ею занимался, он сделал такие успехи, что, постоянно выдвигая всякие сомнения и трудности перед тем учителем, у которого он обучался, он не раз ставил его в тупик»[29]. В то время умение считать на счетах пригодилось бы для любой профессии, какую бы он ни избрал, будь то работа в текстильной лавке, ювелирной мастерской или аптеке, в любом случае он должен был уметь измерять длину куска ткани, взвешивать металлические изделия или рассчитывать дозы лекарственных средств. Леонардо проявил незаурядные способности в самых различных областях. «Некоторые усилия потратил он и на познание музыкальной науки – продолжает Вазари, – но вскоре решил научиться только игре на лире […] он божественно пел, импровизируя под ее сопровождение»[30]. С детства ему давалось легко все – от математики до геометрии, от ботаники до игры на музыкальных инструментах и звуковой гармонии. Как ни странно, именно последний талант однажды изменил его жизнь.
При нехватке книг и опытных учителей мальчик утолял жажду познания, наблюдая окружающий его мир: бескрайние зеленые поля, раскинувшиеся вокруг Винчи, представлялись ему чудом природы. Первые проявления одаренности Леонардо привлекли внимание его отца. Движимый желанием дать Леонардо образование и найти ему работу, сер Пьеро решил подвергнуть испытанию его творческие способности. Однажды один из крестьян принес ему грубый некрашеный щит (деревянный диск, которыми часто завершали декорирование стен в домах) с просьбой расписать его. Нотариус попросил сына разукрасить его по своему вкусу. Юноша принялся за работу, он отрихтовал грубый щит из фигового дерева, придумав довольно оригинальное решение: изобразил чудовищный лик, навеянный образом «головы Медузы Горгоны».
Леонардо заперся в комнате со щитом, «напустил в одну из комнат, в которую никто, кроме него, не входил, разных ящериц, сверчков, змей, бабочек, кузнечиков, нетопырей и другие странные виды подобных же тварей»[31]. В порыве вдохновения «из множества каковых, сочетая их по-разному, он создал чудовище весьма отвратительное и страшное, которое отравляло своим дыханием и воспламеняло воздух»[32]. Он так глубоко погрузился в работу, что не замечал распространявшегося вокруг зловония, источаемого дохлыми тварями, запертыми в его комнате. Через несколько дней, закончив работу, он установил щит на мольберте, расположенном напротив окна, сквозь которое на него падал рассеянный свет, и пригласил отца войти в комнату. «Сер Пьеро, который об этом и не думал, при первом взгляде от неожиданности содрогнулся, не веря, что это тот самый щит и тем более что увиденное им изображение – живопись»[33]. Затем, пораженный видом изображенного на щите чудовища и чуть ли не теряя сознание от распространявшегося из комнаты зловония, он унес работу Леонардо с собой, купил у лавочника другой щит, на котором было написано сердце, пронзенное стрелой, и отдал его крестьянину, который остался ему за это благодарным на всю жизнь. Он понимал, что держит в руках настоящее произведение искусства, которое можно будет продать на рынке за кругленькую сумму (дукатов сто – недурная цена за деревянный щит, расписанный неизвестным юнцом). Несомненно, это была удачная сделка, не считая того, что сер Пьеро не сумел разглядеть в добротном ремесленном изделии маленького шедевра. Тем не менее он понимал, что у молодого человека большое будущее и ему следует обучаться живописи.
Разглядев способности Леонардо к живописи, нотариус принялся задело всерьез. «Заметив это и приняв во внимание высокий полет этого дарования, – рассказывает Вазари, – сер Пьеро отобрал в один прекрасный день несколько его рисунков, отнес их Андреа Верроккьо, который был его большим другом, и настоятельно попросил его сказать, достигнет ли Леонардо, занявшись рисунком, каких-либо успехов»[34]. Несомненно, нотариуса интересовали не столько престиж и слава, сколько возможный доход, и он пустил в ход все свои связи, чтобы обеспечить сыну достойное будущее. Андреа дель Верроккьо был поражен, рассматривая листы с рисунками никому не известного самоучки, и сразу же принял его в свою мастерскую. Сер Пьеро обратился к нему только потому, что был с ним близко знаком, поскольку они оба оказывали услуги при дворе Медичи. Однако он не мог бы сделать лучшего выбора: в то время мастерская Андреа дель Верроккьо пользовалась наибольшей известностью во Флоренции. Именно здесь Леонардо смог применить свое врожденное мастерство рисовальщика и удовлетворить свое стремление к знаниям, которое до этого развивалось стихийным образом. Здесь он наконец получил в руки средства для совершенствования своей врожденной способности изображать мир.
Недаром одной из первых работ, выполненных им в мастерской Верроккьо, был пейзаж, с большим умением начертанный пером на листе, на котором да Винчи поставил дату 5 августа 1473 года, День святой Марии делла Неве (см. иллюстрацию 1 на вкладке). На первый взгляд кажется, что это упражнение, почти эскиз, набросанный, возможно, где-нибудь на природе, в то время как художник созерцал долину реки Арно с определенной точки. Кажется, что юноша вначале сделал беглый карандашный набросок, чтобы затем в мастерской вернуться к нему с пером в руках. Эксперты перессорились, пытаясь определить, с какого именно места был сделан этот набросок. На самом деле, возможно, на нем изображен реальный пейзаж, поскольку он очень отличается от пейзажей, которые художники в то время изображали на заднем плане своих полотен. Луга, горы, реки и городки заполняют там пространство позади фигур святых, Девы Марии и знатных дам, однако речь всегда идет о вымышленных видах, на которых можно в лучшем случае опознать плавность умбрийских холмов или прозрачность лагуны. Таковы задние планы на картинах Перуджино, сады кисти Мантеньи или морские пейзажи Карпаччо и Беллини. Однако это произведение Леонардо, как кажется, не было написано только для того, чтобы заполнить фон позади фигуры: художник изобразил панораму с такой полнотой, таким богатством деталей и так детально, что превратил ее в законченную самостоятельную работу. Можно с большой вероятностью утверждать, что здесь речь идет о первом пейзаже в истории искусства, который превратится в отдельный жанр лишь более века спустя.
Маленький рисунок юного да Винчи раскрывает совершенно новый сюжет. В этих беглых штрихах пера нет ничего условного. Художник запечатлевает реальность такой, какой он ее видит, направляя наш взгляд на ряд планов, постепенно отдаляющихся по направлению к фону рисунка. Справа изображен обрывистый утес, с вершины которого низвергается водопад, стекающий по ущелью в реку. Деревья, растущие вдоль реки, набросаны легкими и уверенными штрихами: нескольких горизонтальных полосок вполне достаточно, чтобы наметить их ветви.