Константин Воробьев – Это мы, Господи!.. (страница 1)

Константин Воробьев

Это мы, Господи!..

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Воробьева Н. К., Воробьев С. К., 2025

© Оформление Костерина Т. Н., 2025

© «Художественная литература», 2025

Новое слово о войне Константина Воробьева

Считается, что советский прозаик Константин Воробьев родился в конце сентября 1919 года в селе Нижний Реутец Курской области в многодетной крестьянской семье. На самом же деле он родился 16 ноября 1919 года, но днем рождения после войны называл именно 24 сентября. Именно в этот день в сентябре 1943 года он совершил третий, удачный побег из Шяуляйского лагеря. Переехал в Москву, работал в фабричной газете. В 1938–1940 гг. служил в армии в Западной Белоруссии. По окончании службы – работа в газете Военной академии им. М. В. Фрунзе, откуда был направлен на учебу в Московское пехотное училище имени Верховного Совета РСФСР.

Во время Великой Отечественной войны Константину Воробьеву в составе роты кремлевских курсантов в звании лейтенанта довелось участвовать в тяжелых боях под Москвой. Практически вся рота, вооруженная только бутылками с горючей смесью, винтовками и беспримерным мужеством, была уничтожена танковым подразделением фашистов. Сам лейтенант Воробьев, контуженный, под Клином попал в плен и оказался в фашистском концлагере.

Прошел Клинский, Ржевский, Смоленский, Каунасский, Саласпилский, Шяуляйский лагеря для военнопленных, Паневежискую и Шяуляйскую тюрьмы. Дважды вырывался из плена, и только в 1943 году ему наконец-то удалось сбежать из лагеря. С сентября 1943-го по август 1944 года двадцатичетырехлетний Воробьев стал командиром партизанской группы, состоявшей в основном из бывших военнопленных, вошедшей затем в состав крупного партизанского соединения. В том же году, находясь в фашистском тылу, Воробьев написал свою первую повесть «Дорога в отчий дом» (опубликована только в 1986 под названием «Это мы, господи!..»). После освобождения Советской армией Шяуляя Литва стала второй родиной писателя.

Повести Константина Воробьева увидели свет только в начале 60-х, – время, когда идеологическая цензура стала ослабевать, началась «оттепель»… Именно тогда были опубликованы произведения писателей-фронтовиков Григория Бакланова, Василя Быкова, Юрия Бондарева, Василия Курочкина. Манеру, в которой были написаны произведения этих авторов, критики позднее назовут сентиментальным натурализмом, а это направление в русской литературе обозначат как «лейтенантская проза».

Именно в это время Воробьев написал две небольшие повести о войне: «Убиты под Москвой» (1961) и «Крик» (1962). Правда, вторая из них была опубликована раньше первой. Воробьев писал не о победах на фронтах, его произведения о войне потрясают ужасом личных воспоминаний. Его война не героическая, она – самое кошмарное, что может пережить человек. Такая сермяжная правда вызвала полное неприятие повестей Воробьева официальной критикой. Писателя стали постоянно упрекать «за настроение безысходности, бессмысленности жертв». В конце концов результатом таких критических нападок стало молчание о творчестве Воробьева. Он оказался настолько не ко двору партийным чинушам, что главный идеолог страны Михаил Суслов запретил даже упоминать имя писателя.

В 2001 году Константину Воробьеву была посмертно присуждена премия Александра Солженицына – как прозаику, «чьи произведения в полновесной правде явили трагическое начало Великой Отечественной войны, ее ход, ее последствия для русской деревни и позднюю горечь пренебрежённых ветеранов»…

Убиты под Москвой

…Нам свои боевые Не носить ордена. Вам – все это, живые, Нам – отрада одна: Что недаром боролись Мы за Родину-мать. Пусть не слышен наш голос, — Вы должны его знать. Вы должны были, братья, Устоять, как стена, Ибо мертвых проклятье — Эта кара страшна.

Учебная рота кремлевских курсантов шла на фронт.

В ту пору с утра и до ночи с подмосковных полей не рассеивалась голубовато-призрачная мгла, будто тут сроду не было восходов солнца, будто оно навсегда застряло на закате, откуда и наплывало это пахучее сумеречное лихо – гарь от сгибших там «населенных пунктов». Натужно воя, невысоко и кучно над колонной то и дело появлялись «юнкерсы». Тогда рота согласно приникала к раздетой ноябрем земле, и все падали лицом вниз, но все же кто-то непременно видел, что смерть пролетела мимо, и извещалось об этом каждый раз по-мальчишески звонко и почти радостно. Рота рассыпалась и падала по команде капитана – четкой и торжественно-напряженной, как на параде. Сам капитан оставался стоять на месте лицом к полегшим, и с губ его не сходила всем знакомая надменно-ироническая улыбка, и из рук, затянутых тугими кожаными перчатками, он не выпускал ивовый прут, до половины очищенный от коры. Каждый курсант знал, что капитан называет эту свою лозинку стеком, потому что каждый – еще в ту, мирную, пору – ходил в увольнительную с такой же хворостинкой. Об этом капитану было давно известно. Он знал и то, кому подражают курсанты, упрямо нося фуражки чуть-чуть сдвинутыми на правый висок, и, может, поэтому самому ему нельзя было падать.

Рота шла вторые сутки, минуя дороги и обходя притаившиеся селения. Впереди – и уже недалеко – должен быть фронт. Он рисовался курсантам зримым и величественным сооружением из железобетона, огня и человеческой плоти, и они шли не к нему, а в него, чтобы заселить и оживить один из его временно примолкших бастионов…

Снег пошел в полдень – легкий, сухой, голубой. Он отдавал запахом перезревших антоновских яблок, и роте сразу стало легче идти: ногам сообщалось что-то бодрое и веселое, как при музыке. Капитана по-прежнему отделяли от колонны шесть строевых шагов, но за густой снежной завесой он был теперь почти невидим, и рота – тоже как по команде – принялась добивать на ходу остатки галет – личный трехдневный НЗ. Они были квадратные, клеклые и пресные, как глина, и капитан скомандовал: «Отставить!» в тот момент, когда двести сорок ртов уже жевали двести сорок галет. Капитан направился к роте стремительным шагом, неся на отлете хворостину. Рота приставила ногу и ждала его, дружная, виноватая и безгласная. Он пошел в хвост колонны, и те курсанты, на кого падал его прищуренный взгляд, вытягивались по стойке «смирно». Капитан вернулся на прежнее место и негромко сказал:

– Спасибо за боевую службу, товарищи курсанты!

Рота угнетенно молчала, и капитан не то засмеялся, не то закашлялся, прикрыв губы перчаткой. Колонна снова двинулась, но уже не на запад, а в свой полутыл, в сторону чуть различимых широких и редких построек, стоявших на опушке леса, огибаемого ротой с юга. Это сулило привал, но если бы капитан оглянулся и встретился с глазами курсантов, то, может, повернул бы роту на прежний курс.

Но он не оглянулся. То, что издали рота приняла за жилые постройки, на самом деле оказалось скирдами клевера. Они расселись вдоль восточной опушки леса – пять скирдов, – и из угла крайнего и ближнего к роте на волю крадучись пробивался витой столбик дыма. У подножия скирдов небольшими кучками стояли красноармейцы. В нескольких открытых пулеметных гнездах, устланных клевером, на запад закликающе обернули хоботки «максимы». Заметив все это, капитан тревожно поднял руку, останавливая роту, и крикнул:

– Что за подразделение? Командира ко мне!

Ни один из красноармейцев, стоявших у скирдов, не сдвинулся с места. У них был какой-то распущенно-неряшливый вид, и глядели они на курсантов подозрительно и отчужденно. Капитан выронил стек, нарочито заметным движением пальцев расстегнул кобуру ТТ и повторил приказание. Только тогда один из этих странных людей не спеша наклонился к темной дыре в скирде.

– Товарищ майор, там…

Он еще что-то сказал вполголоса и тут же засмеялся отрывисто-сухо и вместе с тем как-то интимно-доверительно, словно намекал на что-то, известное лишь ему и тому, кто скрывался в скирде. Все остальное заняло немного времени. Из дыры выпрыгнул человек в короткополом белом полушубке. На его груди болтался невиданный до того курсантами автомат – рогато-черный, с ухватистой рукояткой, чужой и таинственный. Подхватив его в руки, человек в полушубке пошел на капитана, как в атаку, – наклонив голову и подавшись корпусом вперед. Капитан призывно оглянулся на роту и обнажил пистолет.

– Отставить! – угрожающе крикнул автоматчик, остановившись в нескольких шагах от капитана. – Я командир спецотряда войск НКВД. Ваши документы, капитан! Подходите! Пистолет убрать.

Капитан сделал вид, будто не почувствовал, как за его спиной плавным полукругом выстроились четверо командиров взводов его роты. Они одновременно с ним шагнули к майору и одновременно протянули ему свои лейтенантские удостоверения, полученные лишь накануне выступления на фронт. Майор снял руки с автомата и приказал лейтенантам занять свои места в колонне. Сжав губы, не оборачиваясь, капитан ждал, как поступят взводные. Он слышал хруст и ощущал запах их новенькой амуниции – «прячут удостоверения» – и вдруг с вызовом взглянул на майора: лейтенанты остались с ним.

Майор вернул капитану документы, уточнил маршрут роты и разрешил ей двигаться. Но капитан медлил. Он испытывал досаду и смущение за все случившееся на виду у курсантов. Ему надо было сейчас же сказать или сделать что-то такое, что возвратило бы и поставило его на прежнее место перед самим собой и ротой. Он сдернул перчатки, порывисто достал пачку папирос и протянул ее майору. Тот сказал, что не курит, и капитан растерянно улыбнулся и доверчиво кивнул на вороватый полет дымка: