Константин Волошин – Месть старухи (страница 18)

— Кловис, ты негодяй! — отдуваясь заговорил Жуарес, с усилием сдерживая себя от рвущегося возмущения. — Что я тебе плохого сделал?

— Если б ты не чувствовал своей вины, то не пустился в бега со всеми своими сокровищами. Погляди, всё забрал. А куда дел своих куколок? Продал?

— О чём ты говоришь? Кому они нужны, чтобы о них вспоминать! Что ты собираешься со мной сделать?

— Ты же умный человек, Жуарес. Разве сам не догадываешься? Ты изменил мне, и я, ты знаешь, такого не прощаю.

— Чёрт с тобой, раб чистогана! Забирай всё, только отпусти. И я вечно у тебя буду должником.

— Хм! Ты ещё так говоришь? Брось, Жуарес! Тебя оставить на свободе я не имею права. Ты ведь не так прост, и совести у нас с тобой меньше чем у шакала. И ты это знаешь. Это с Хуаном можно так говорить. Он юноша честный и на предательство трудно пойдёт. Так что не видать больше тебе свободы! Будешь рабом у моего друга. Ты его должен знать, но пока я умолчу о нём.

— Кловис! Ты же знаешь, что я лучше удавлюсь, чем стану рабом!

— Такие трусы, как ты, не удавятся. Для этого необходима смелость, решимость, а ты такими качествами не обладаешь. Будешь работать, и мечтать об освобождении. Этим и будешь поддерживать свою жизнь.

— Подлец ты, Кловис! Воспользовался моим промахом! Но тебе это зачтётся!

— Буду нетерпеливо ждать, мой Жуарес. Эй, Козёл! Отведи его в яму. То у него будет временный дворец.

Когда купца увели, Кловис утомлённо отвалился на подушки, закрыл глаза. Не открывая их, он прошептал:

— Уходи! И позови Гнома. Пусть приготовит мне настой. Я сильно устал.

Хуан тихо вышел. В голове вихрились думы, навеянные только что услышанными откровениями.

На душе было сумрачно. Настроение не поднялось даже после возвращения его ценных перстней и остального. Захотелось побыстрее покинуть этот островок. Ему было страшновато с этими людьми.

Он нашёл Гнома. Передал поручение Кловиса и заторопился удалиться и в одиночестве подумать и отдохнуть.

У него была крохотная хижина в три шага длиной и столько же шириной. Хуан растянулся на топчане. Закинув руки за голову, он с удовольствием вслушивался в щебет птиц и далёкий шум прибоя у рифа. Было тихо, мирно. Мысли постепенно смешивались, перепутывались. Он не заметил, как заснул.

Его разбудил шум голосов. Было темно. Отблески багрового света плясали в щелях тонких стен хижины.

На берегу океана горел огромный костёр. Вокруг сидели, стояли и приплясывали местные мужчины, среди них можно было заметить матросов с галер. Люди явно веселились, возбуждённые и разгорячённые вином. Несколько разодетых женщин плясали то с одним, то с другим из мужчин, набивая себе цену.

Хуан вспомнил Луизу, или как там её. Захотелось опять ощутить, прочувствовать её ласки. Пережить восторг и наслаждение, испить до краёв из чаши, столь восхитительной, что у него чуть закружилась голова.

Встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Попытался вспомнить Габриэлу. И понял, что по сравнению с нею Луиза выглядела этакой… такой… — он никак не мог найти нужное слово. Потом вдруг вспомнил: «Этакой восхитительной бестией». Столь блаженной, что Габриэла показалась ему жалкой ничтожной вздорной воображалой, ничего не умеющей и не могущей доставить мужчине истинного наслаждения.

Горько усмехнувшись, переключил свой мысли на Эсмеральду. Тут он ничего не чувствовал. Лишь слабое чувство долга, уважения и тёплой симпатии. И больше ничего! Совершенно! Он даже обиделся на себя. Стало жаль девчонку.

Хуан бездумно побродил по берегу и неожиданно наткнулся на Гнома. Тот сидел на обломке ракушечника и смотрел на пустынное море. Тучи всё ещё заволакивали небо. Было душно, влажно и лишь лёгкий ветерок несколько охлаждал влажную кожу тела.

— Что ты тут делаешь, Гном? — Хуан обрадовался этому одинокому человечку.

Тот поднял голову. Его небольшое лицо с чёрной бородой без единого седого волоска доходила ему до середины груди. Лысая голова блестела в отблесках костра. Большие чёрные глаза смотрели пристально, вдумчиво, изучающе.

— Думаю, сахиб. В одиночестве это легче делается.

Хуан кивнул, молча присел рядом. Они не говорили, пока Гном не спросил, не поднимая головы:

— Молодой сахиб смущён? Он на распутье?

Хуан повернул голову. С напряжением в глазах неожиданно для себя спросил:

— Почему ты так сказал? И… откуда знаешь?

— Это легко, сахиб. Вы человек открытый для такого человека, как я.

— Что это значит, Гном? Чего ты добиваешься?

— Ничего не значит, сахиб. И я ничего не добиваюсь. Просто захотелось с вами поговорить. Может, немного помочь?

— Что, я нуждаюсь в помощи?

— Может быть, сахиб. Все нуждаются в какой-то помощи, сахиб.

Они помолчали. Хуан же всё пытался уяснить, что имел в виду этот человек?

— Знаешь, Гном, ты, возможно прав. Мне здесь на самом деле не очень нравится. Даже больше. Хочу побыстрее уехать.

— Сахиба ждёт дева. Очень молодая, сахиб. Она вас очень любит, тоскует и сильно беспокоится. К ней вы стремитесь?

Хуан не удивился его словам. Он уже знал способности Гнома. Кловис немного говорил о Гноме. Он уже несколько раз сравнивал его с доньей Корнелией. Казалось, что Корнелия намного слабее этого человечка.

— Всё может быть, — наконец ответил Хуан. — Я к ней и хочу уехать. Она нуждается в моей помощи. Она совсем юная девчонка. И у неё нет никого, кто ей захочет помочь и поддержать.

— Это понятно. Вы, ференги, европейцы, слишком много уделяете внимания женщинам. Но и у нас имеются такие мужчины. Намного меньше, но есть.

— Что за причины, связывающие тебя с доном Кловисом?

Гном пожал плечами, помолчал немного.

— Это грязное дело. Кловис, как вы его называете, очень опасный и подлый человек. Я всё это знаю, но связан клятвой и обещанием.

Хуан вопросительно посмотрел на Гнома. Тот не поднял глаз. Продолжать разговор, казалось, он не собирался.

Они ещё долго молча сидели, созерцая ночное море. В воздухе ощущалась приближающаяся гроза. Влажный воздух не испарял пот, и тело было липким, противным. Хотелось искупаться. Но члены с трудом двигались. Они словно окаменели.

Хуан тронул Гнома за плечо. Встал и, не сказав ни единого слова, ушёл в хижину. Мысли не покидали его голову. Они перескакивали с одного на другое. Часто останавливались на Мире. И он посчитал время.

— Ого! Уже прошло больше восьми месяцев, как я покинул Сан-Хуан! Что там с Мирой? Сможет ли Пахо справиться с житейскими делами? И рядом Габриэла!

Габриэла вновь всколыхнула его воображение. Сравнение с Луизой не пришло в голову. И одновременно возник страх. Показалось, что от Габриэлы можно ожидать всего самого худшего. Её мстительность была ему хорошо известна.

Глава 5

— Боже! Помоги мне! Я так всего боюсь! Когда же вернётся Хуанито?

Эсмеральда сидела в маленькой комнатке с узкой кроватью, столиком и двумя стульями. На скромной этажерке стояла глиняная ваза со скромными цветами, уже немного завядшими.

Девочка подняла голову с заплаканными глазами. Взор остановился на распятии над кроватью. Губы шептали слова молитвы.

Потом задула свечу на столике и растянулась на постели. Рубашка противно липла к телу. Было жарко, душно. Хотелось на прохладный ночной воздух. С назойливым зудом москиты летели на приступ полога, защищавшего постель.

Она продолжала думать. И мысли были самыми мрачными. Вспомнила, как они с Пахо и Ампарой долго пробирались сюда, в Аресибо. Это произошло с полгода назад, и до сих пор никаких вестей от Хуана! Где же он запропастился?

Девочка вздохнула, повернулась и стала призывать сон. С некоторых пор ей это удавалось. Ещё бабушка, донья Корнелия, учила внучку пользоваться этим, когда сон не шёл к ней. Она отключила думы. Голова прояснилась, потом туман с лёгкостью обволок мозг и она заснула.

Ампара вставала рано. Домик хоть и маленький, но и он требовал ухода. Много усилий приходилось прикладывать для содержания его в приличном виде. А Ампара, как свободная женщина, очень хотела показать себя с наилучшей стороны.

Потому стены сверкали белизной, часто белёные известью. Дорожки чисто подметены, как и дворик. Но особую гордость Ампера испытывала от созерцания огорода. У них был участок в четверть фанеги, и он должен был кормить всех. Одних фруктовых деревьев было с полсотни. Даже своя кукуруза. И всё тщательно обработано, ухожено. И урожаи собирали хорошие, что давало возможность почти ничего не покупать на рынке.

Негритянка завела порядок, что за стол утром никто не садился, пока час не поработают на земле. Работать должна была и Мира. Это её нисколько не стесняло, даже доставляло некоторое удовлетворение. Тем более что после завтрака она обязательно шла на море купаться. Тут уж она настояла на этом обычае и Ампара не смогла ей противостоять.

Дом находился на некотором возвышении, почти на краю городка. До моря приходилось идти шагов триста или больше, и негритянка постоянно ворчала, упрекая девчонку в пустой трате времени.

— Я свободная и могу делать то, что захочу, сеньорита! Могу и уйти, если вы будете сильно притеснять меня!

— Ты это говоришь уже почти год, Ампара! — Мира смеялась, наслаждаясь тем, что негритянка так упорно напоминает о своей свободе. — Что ты будешь делать без своего Пахо? А он никогда не покинет меня.

Ворчание негритянки доставляло девочке истинное удовольствие. Пахо почти никогда не ходил с ними. И постоянно предупреждал их об опасности, что могла подстерегать их на море. Лишь во время дождя Мира оставалась дома. Но зато злила Ампару тем, что бегала под дождём по саду в одной ночной рубашке, и возвращалась вымокшая, пахнущая свежестью.