Константин Волков – Из блокады (страница 33)

— Где Антон? — закричал Партизан. — Что случилось?

Савелий замычал, словно и те немногие слова, какие он знал, от волнения застряли в глотке. Механик шипел и давился, а его руки двигались сами по себе, будто Савка хотел предупредить, чтобы мы не приближались.

— Где стоите, там и замрите! — велел Партизан, а сам опустился на четвереньки, да так и пополз — корма оттопырена, нос пашет землю, натурально — вынюхивающая след псина. Лесник обнаружил то, что искал, и окликнул нас:

— А ну, двигайте сюда. Только идите по моему следу.

Мы осторожно подошли. Партизан указал на стебель пластающегося по земле растения. Оно ловко замаскировалось во мху, и прикрылось папоротниками — если специально не искать, и не заметишь. Толщиной эта штука не больше пальца, и вся, будто ёж, утыкана иголками, и усыпана мелкими продолговатыми листочками, между которыми, как вены, лиловеют прожилочки.

— Вот он, — сказал Партизан. — Всю поляну обмотал!

— Кровопивец, блин, — подтвердил Леший, — Плохо!

— Кровопивец? — переспросил Сашка. — Кто это?

— Про травку росянку слыхал? — объяснил Партизан. — Эта такая же. Антоха, стало быть, вместо мухи.

— Что-то такое мне рассказывали, — подтвердил Сашка. — Я думал, это враки.

— Полюбуйся на враки, — загорячился Леший, а потом неуклюже, как уж мог, попытался успокоить механика: — А ты, Савелий, того, не переживай. Чего теперь переживать… Покажи, где эта сволочь спряталась… я ж её… на клочки… покрошу на винегрет!

— Развоевались! Мстители, блин! Идите вон! — прогнал нас Партизан, а когда мы отошли, хлестнул кровопивца длинным берёзовым прутом, который здесь же, на поляне и подобрал. Ничего не случилось. Лесник продолжал неистово сечь растение. И тогда стебель затрясся, и, зацепив колючками прут, поволок его по мху. Через несколько мгновений спазмы, охватившие кровопивца, утихли, стебель, прежде, чем угомониться, ещё немного подёргался, и всё успокоилось.

— Видели? — спросил Леший. — И Антоху так же… обмотал, как верёвками, его и обездвижило. Топоры-то у парней были, надо было рубить. Тогда бы спасся. А он запсиховал, или, может, испужался. Если сразу не освободишься, потом можно и не пытаться — всё одно, умрёшь. Только перед тем обязательно помучаешься. Сначала тебя обездвижит, а потом умрёшь. Эта дрянь сейчас ленивая, потому что Антоху сожрала. А ежели будет голодная — всего замотает, да иголками утыкает, ты и глазом моргнуть не успеешь.

— Надо же, — заинтересовался Архип. — Хотелось бы понять, как оно усваивает органику? А как двигается?

— Ты, умник, нам головы не морочь, — ответил Леший. — Нет сейчас настроения, твои задачки разгадывать. Объяснили же: как росянка. Чего ещё-то?

— А сам Антон где? — спросил я. — Не целиком же его? Что-то же осталось? Или нет?

— Что-то где-то, наверняка, осталось. В кустах надо пошарить. Сам кровопивец в них и прячется, а руки вокруг разметал, дураков ловит. Одного, вот, поймал.

Сначала мы очистили поляну. Ловчие стебли прятались во мху, а мы их искали. Растение сопротивлялось, а мы рубили, рубили, рубили… Стебли извивались, как щупальца, из них брызгал оранжевый сок. Мачете бы сюда, я бы эту тварь нашинковал… она бы у меня…

Там, где Антона схватил кровопивец, слой мха оказался содран, и жирно блестела грязь. Через поляну, к зарослям высокой травы протянулась хорошо заметная, кое-где сбрызнутая кровью, борозда; человек упирался до последнего.

В густой осоке, меж двух кривых берёз, он и спрятался. Кровопивец оказался похож на огромный подорожник. Каждым его мясистым, с прожилками, листком, будто простынёй, можно обернуть половину свиной туши, а тварь поменьше и целиком. Листья, как и щупальца, густо усыпаны иглами, а на каждой иголочке блестит янтарная капелька. От короткого и толстого стебля во все стороны разбежались отростки. А поблизости разбросаны остатки былых охот кровопивца — кости животных.

Ноги Антона запеленал и утянул под землю побагровевший от высосанной крови лист, отросток, пленивший человека, обмотался вокруг тела. Толстая зелёная кишка пролезла в рот. Изредка она вздрагивала, и, чудилось, живот Антона вздувается и опадает в одном ритме с этой дрожью, будто там копошится, устраивая гнездо, неведомая тварь. На белом, с просинью вокруг пронзивших кожу игл, лице застыла последняя гримаса.

Тут я и почувствовал — кончился человек. Умом и раньше понимал — это и дурак поймёт! — только было это не по-настоящему, будто не в жизни, а в книжке прочитано. Теперь же — щёлк! — что-то включилось. И нахлынуло…

— У него автомат, — сказал присевший на корточки возле обёрнутого листьями трупа Сашка. — Думаете, можно достать?

— Рискни. Держать не буду, — резко и зло бросил Леший.

К горлу подкатил ком, отойдя в сторонку, я закурил. Мир расплылся, стал непрочным, и возникло полузнакомое чувство, что если ветер дунет посильнее, всё разлетится тающими клочьями. Повезло же мне оказаться там, где даже растения жрут людей! По-настоящему, а не в хмельных байках лесников.

Леший обещал порвать кровопивца на клочки, он сдержал обещание, а мы ему помогли. Сначала рубили отростки, а те, даже отсечённые, лениво шевелились, окропляя мох оранжевыми выделениями. Я резал ножом неподатливые щупальца, и распалял в себе ненависть к мерзкому растению, к лесу, и ко всему миру, но ощущение несуразности происходящего не ушло, лишь немного притупилось. Время от времени кто-нибудь срывался, и, матерясь, отходил покурить. Сашка бросив нож встал поодаль, наблюдая за нашей вознёй. На его лице то появлялась, то исчезала кривая ухмылка. И тогда я подумал: мы, словно дети, карающие покусавший нас куст крапивы. Усилия бесполезны, и ничего, по большому счёту, не изменится. Но я продолжал казнить провинившееся растение.

Кровопивец, лишённый отростков, раскрыл упеленавшие труп листья. Партизан ухватил мёртвое тело под мышки, и потащил. Иглы стали обламываться, изо рта потянулся блестящий, в комках слизи, стебель. Грязь чавкнула, и отпустила ноги Антона. Его уложили на мох. Леший взял автомат, и кинул Сашке:

— Держи!

Тот поймал оружие и повесил на плечо.

Партизан осмотрел тело. Одежда превратилась в кровавое рваньё, но ботинки ещё можно было использовать. Лесник примерил обувь к своей ноге и покачал головой.

— Похоже, тебе подойдут, — Партизан швырнул ботинки мне под ноги. — Удобнее, чем в сапогах-то.

Я не стал отказываться. Мёртвым вещи ни к чему, вещи для живых. А обувь хорошая, отмыть от грязи, и порядок…

Здесь же, на поляне, Антона и похоронили. Неглубокая могила в хлипкой земле быстро наполнялась водой, и мы поспешно забросали тело болотной грязью и укрыли пластами мха. Ни креста, ни, даже, таблички. Почему-то никто ничего не произнёс, курили, и неловко молчали. Через какое-то время, чтобы закончить с этим, Леший сказал:

— Всё, парни. Хороший был мужик. Земля пухом, как говорится. Пойдём.

Савелий заплакал.

— Прекрати, Савка, — мягко сказал Партизан. — Мы знаем — что мог, ты сделал. Антон тебе благодарен. Пошли.

— Скажите, — Сашка с ухмылкой перетянул автомат со спины на грудь — Что сделал? Застрелил Антона? Вы что, слепые? Не кровопивец его убил — он от пуль умер!

Тут Леший сорвался.

— Закрой пасть, умник! — заорал он, и тоже схватил автомат. — Думаешь, один такой глазастый? Никто не заметил, а он заметил! Что бы ты делал на месте Савки? Смотрел бы, как человек мучается? У тебя хватило бы духа помочь другу умереть без мучений?! Хрена с два!

— Успокойся, — дал задний ход Сашка, — не здесь, и не сейчас. Дома будем разбираться.

— Ты сначала домой попади, умник! — не унимался Леший.

— А ну, заткнулись быстро, оба! — рявкнул Партизан.

От могилки Антона до железки шли молча. Под ногами то раскиселивалось, и тогда мы прощупывали дорогу шестами, то вдруг почва становилась твёрдой и каменистой. Слева, за озёрной гладью, виднелся лес: не чахлый и больной, как на острове, а настоящий — густой и зелёный. По правую руку — покрытая ряской топь, и, за ней, растопырившие голые ветви скелеты деревьев. Если присмотреться, можно увидеть истекающий слизью вонючий мох, которым эти мёртвые деревья обросли. Мы подошли к вынырнувшему из болота, перебежавшему через остров и ушедшему в озеро разбитому шоссе, и увидели вкривь и вкось торчащие вдоль железки столбы. Мы оказались у переправы.

— Не хочу я больше купаться, — пробурчал Леший, взбаламутив воду ладонью. Потом он осмотрел, даже зачем-то понюхал, мокрые пальцы. — А по-другому никак?

— Не боись, — подбодрил Партизан, — здесь мелко. Надо идти по рельсам, и, главное, не сворачивать. Ты по столбам ориентируйся. А на том берегу тебе понравится больше, чем в санатории, даю гарантию!

До обещанного санатория рукой подать, причём идти вброд шагов сто, не больше. Потом железнодорожная насыпь поднимается над поверхностью озера.

Когда Партизан залез в воду, гладь, в которой отражались жёлтые кувшинки, островки камыша, и перекосившиеся столбы, заколыхалась. Лесник бодро удалялся от берега. Савелий начал беспокоиться. До меня не сразу дошло, что пытается сообщить механик, но я тоже немного заволновался — на всякий случай. А когда сообразил, в чём дело, испугался по-настоящему — не за себя, за Партизана. В сотне шагов от берега вода заволновалась. Над поверхностью мелькнул пятнистый плавник, блеснула чёрная с зелёным отливом, лоснящаяся спина. Нечто большое, похожее на притопленное бревно, и, наверняка, хищное, вроде, неторопливо, а на самом деле быстро и неотвратимо, приближалось к леснику. Чуть в стороне появилось ещё одно чудище; размерами меньше первого, зато шустрее.