Константин Волков – Из блокады (страница 2)

Народа в Посёлке много, может, полтысячи, а может и больше. Точнее сказать не берусь, переписями у нас Асланян занимается. В лицо я всех помню, большинство по имени назову, и не ошибусь. Если что-то про кого и не знаю, у Ольги спрошу. А пересчитывать их — кому надо, пусть и пересчитывает.

Нужно всю эту ораву накормить. Проблема, конечно! Но вот что я скажу — от голода ещё никто не помер, а это не так мало, если учесть, в каких условиях живём. Многие с пониманием к трудностям относятся — люди в жизни разное повидали, да жизнью этой биты-перебиты. Молодых у нас можно по пальцам пересчитать; кому полвека не стукнуло, те и считаются молодёжью.

До Катастрофы в Посёлке находилась строгорежимная зона, отсюда и пошла такая невесёлая демография. Уже тогда почти всем было за тридцать, да после два десятка лет минуло. Но кое в чём нам повезло — неподалёку располагалась женская колония. Так что не остались люди без любви и ласки. Одна баба на троих мужичков — не густо, и даже, местами, хлопотно, но всё же лучше, чем совсем без них, верно? Повезло нам и с другим — имелась какая-никакая инфраструктура. От прошлой жизни остались больница, промзона, швейный цех в женской колонии. Ткани, нитки, оборудование и склад, под завязку затаренный одеждой — это, я скажу, дорогого стоит.

Потом мы и сами научились кое-что делать, а сначала…

На первое время хватило медикаментов, одежды и оружия, а вскоре подоспела нежданная подмога. Клыков — командир специального отряда, привёл большую группу беженцев с разорённого севера, оттуда, где находилось управление всеми окрестными лагерями. Клыков и два десятка его бойцов пришлись ко двору, а главное, эти люди сумели доставить кое-какую технику, привезли оружие и боеприпасы.

Так мы и выжили.

Граждане приспособились, меж собой худо-бедно ладят. Поселяне стараются нас, ментов, без особой надобности в свои дела не впутывать, сами вопросы решают, но и нам скучать не дают. Часто для восстановления законности хватает зуботычины. Только люди разные, и случаи, соответственно, разные! С одним достаточно душевно пообщаться, чтобы осознал и исправился, другому нужно побывать за Оградой на лесоповале; после этого взгляды на жизнь, обычно, меняются, не узнать человека — куда весь норов делся! Можно ещё недельный паёк урезать — очень действенно в плане воспитания. Хуже, когда приходится чрезвычайные меры применять, неприятно это, но такая уж наша работа.

Уплетал я мясо, а мысли вокруг предстоящего мероприятия вертелись. Не впервые людей вешаем. Я с детства всякого навидался, и такие дела меня не сильно трогают: надо — значит, надо! А на душе пакостно. Не чужих казним — своих, поселковых. Всю жизнь с ними бок о бок. Заслужили они мерзкими поступками такую участь, а всё равно жалко. Ладно, сделать, и забыть.

— Как думаешь, сегодня вздёрнут? — поинтересовался Ренат, наливая себе чай. Видно, о том же, о чём и я, думал.

— Это как пить дать, — ответил Виктор. — Чего тянуть? Дождь, поди, скоро стихнет, значит, люди соберутся. Сегодня обязательно!

Мы стали набивать трубки табачком, когда Ренат забеспокоился.

— Слушай, Вить. А ты смертников накормил?

— Чо-та забыл, — лениво ответил Виктор, выдыхая облачко горького дыма.

— Тебе, Витёк, хорошо, — сказал Ренат, — а им не позавидуешь. Спустись к ним, что ли. Угости горемык табачком.

— И накорми, — проявил я заботу, не изверг же.

— Потерпят, — отмахнулся Виктор. — Недолго им. Чего зря добро переводить?

— Ну и сиди, грей задницу, — беззлобно проворчал Ренат. Он собрал со стола еду, и сам ушёл в подвал.

— И на фига? — бросил ему вдогонку Виктор. — Добренький!

Под сапогами заскрипели ступени; вошли Сашка с Игорем, а следом — Захар. Пришедшие развесили мокрые дождевики на вбитые в стену гвозди, и расселись за столом. Сделалось шумно, тесно и сыро.

— Готовы? — спросил Захар. Мы всегда готовы. Он в курсе, что мы всегда готовы, но всё равно спросил. Дело предстоит не рядовое. Поглазеть на зрелище соберётся толпа, может случиться всякое. Наша забота, чтобы этого "всякого" не случилось.

Последним, небрежно стряхнув капли дождя с потемневшей от влаги брезентовой накидки, явился Степан Белов; обшарпанный, весь перекрученный изолентой "калаш" клацнул о столешницу; накидка полетела на пустую скамью. Рукопожатие у Степана такое… будто рак клешнёй хватанул: жёсткое и цепкое. Сложения дядечка не богатырского, и возраста солидного, а посмотришь, как придвинул ногой табурет, да с каким видом на него уселся, и понимаешь, кто здесь главный. Притихли ребята. Степан зыркнул из-под лохматых серебряных бровей тускло-серыми глазами; взгляд — что бритва; порезаться можно. Степан и сам такой: острый да колючий. С виду — худощавый человечек, лицо исполосовали морщины, лысина сквозь редкую седину розовеет. Только сразу чувствуется — лучше этого дядю не трогать, поранишься. Его у нас кумом величают, не каждому дозволяется называть его Стёпой. Мне иногда можно.

Виктор налил Степану чай, тот кончиками пальцев отодвинул кружку в сторону и поинтересовался:

— Как настроение?

— Как обычно, Стёп, — отчеканил Захар. — Бодрое.

— Хорошо, что бодрое, — похвалил кум. — Арестанты как? Не психуют?

Захар посмотрел сначала на меня, а потом на вернувшегося из подвала Рената.

— Тихие сидят, — доложил Ренат, — словно мышки. Проблем не будет.

— Кабы точно знать! Жить-то всем охота. Им, стало быть, тоже помирать не хочется. Начнут дёргаться — так и вы не церемоньтесь! Главное, чтобы всё прошло гладко. Значит, поступим так. Захар, ты со своими орлами поведёшь гавриков на площадь. А со мной сегодня… — Степан посмотрел, словно взвесил, измерил, а потом ткнул пальцем в меня. — Вот Олег сегодня мне поможет.

— Олег? — переспросил Захар. — Почему Олег?

— Потому что я так хочу, — Степан криво ухмыльнулся, тускло блеснули металлические зубы. — Ты говорил, что доверяешь ему, как себе! Или засомневался?

Захар пожал плечами, мол, ты начальник, тебе виднее.

Тогда и царапнуло беспокойство — пока едва заметно. Сразу вспомнились дурные приметы: сперва банши, потом ящерка шестиногая. Стало ясно — хорошего ждать не стоит, день рождения насмарку. Арестантов отконвоировать — одно, а самому их жизни лишить — совсем другое. Так мы не договаривались! Хоть бы предупредили заранее, что ли! Без меня за меня решили, а спорить… с кем спорить, с кумом? Нет уж!

— Вот и славно, — одобрил молчаливое согласие Степан. — Давайте, значит, за то, чтобы без проблем.

Витька, словно ждал команду, тут же притащил бутыль шнапса. Прозрачный, очищенный, на дубовой коре настоянный; не самогон — чудо. Мы сдвинули кружки. Ну, по маленькой, чтобы, значит, всё прошло нормально. А потом неплохо бы покурить. Махру завернули в бумагу — пожелтевший, пахнущий пылью и чем-то горьким и едва уловимым, обрывок той ещё, настоящей газеты. Степан расщедрился, своих запасов не пожалел. Прежняя бумага не похожа на сделанную в Посёлке. Наша грубая, толстая, и с маленькими щепочками внутри. Писать на такой ещё как-то можно, а самосад лучше в сухие листья заворачивать, если трубка не нравится.

Выпивка немного расслабила, у кума лицо разгладилось, и взгляд перестал колоться. Хорошо сидеть в тёплой кухне, однако, и работать надо. Ребята двинулись к выходу. Я тоже дёрнулся, но Степан придержал: сиди, мол — ещё успеешь. А потом, когда мы остались с глазу на глаз, спросил:

— Не боишься? Без привычки человека трудно порешить.

Равнодушно поинтересовался, спокойно. И ободряюще так, будто волк зайцу, улыбнулся, а взгляд, нацеленный мне в переносицу, вновь сделался острым.

— Случалось, убивал, — ответил я небрежно, хотя, если честно, кисло на душе стало.

— Ты чужака, что ли, вспомнил? — спросил Степан, не пытаясь скрыть ехидство.

— И что же, что чужак, — пробурчал я. — Чужак, он тоже человек.

— Ну-ну, — хмыкнул Степан, — вот и посмотрим.

Он достал из-за пазухи фляжку, и снова налил: мне куда больше, чем в первый раз, а себе на донышко. У кума особенное пойло, крепкое, полынью и разными душистыми травками пахнет. Не часто мы его пробовали, да не очень и надо — к такой выпивке привычка нужна. Но сейчас всё равно, лишь бы успокоиться. Ладони вспотели, мурашки по спине. Ещё ничего не случилось, а я весь извёлся. Скорее бы закончить, что ли!

— Пей уже. Что, как девка, воображаешь?

Тут я заметил, что кружку в руке держу, а мысли где попало шляются. Не то, чтобы я против выпивки, у нас, если не пить, можно свихнуться. Запросто! Навидался бедолаг: скачут по улице, слюни пускают. Этим дорога в лес, потому что медицина бессильна. Сыча, для примера, возьми… ладно, не в нём дело!

Я проглотил горькое пойло, льдинка внутри тут же растаяла, вместо неё разгорелся пожар. Незаметно переведя дух, я сунул в рот кусочек сала. Желудок с изрядной дозы узлом завязался, а обратно так и не развязался. В ушах зазвенело, будто приставучий комар над головой повис.

Пора! Надел я сто раз штопанную-перештопанную, до белизны застиранную куртку. Красную повязку на рукав, чтобы видели — человек на службе. Личный "макаров", до мельчайшей царапинки знакомый, до последней заусеницы родной — в кобуру. Четыре патрона в обойме: каждый на вес золота, если хоть одного не досчитаюсь — голову открутят!

— Ты вот что для себя реши, — перед самым выходом напутствовал меня Степан, — Они уже покойнички. Ходят и дышат — но всё равно уже покойнички. Им без разницы, кто их удавит — ты, или Захар. Подумай так, и будет проще.