Константин Волков – Из блокады (страница 14)

С нашими самоделками всегда так: не угадаешь, когда рванёт, и как сильно бабахнет. Вот и сейчас…

Антон заткнул уши в ожидании взрыва, только граната не сработала. Я выскользнул из ослабевших объятий лесника, и будто змея, пополз через кусты к ловушке. Понимаю, нельзя, но зовёт муравьиный лев. Все, что могу — не вскочить, не броситься сломя голову.

— Леший, кидай вторую, чего ждёшь! — завопил я.

Но Лешему теперь не до гранат. На карачках, высоко отклячив зад, он по-рачьи, бочком, выдвигается из-за дерева. Лицо пунцовое, будто у того же рака, только варёного. Кажется, и этот попался.

Антон, хоть ты… и этому до меня дела нет, он с берёзой обнимается, по щекам слёзы текут. Эх, видно, пропал я!

Сквозь редкие кусты я увидел гиблое место. Граната лежит на ветках, прикрывающих ловушку, от неровного чугунного шара дымок поднимается, искорки летят. Показалось, слышно тихое шипение. Потом граната провалилась в логово.

И — бабахнуло!

Я успел заметить вставшую на дыбы землю, взметнувшиеся ветки, расслышал, как шуршат по листьям песчинки, а меж деревьев гуляет эхо взрыва. Голова чуть не разорвалась, внутри неё кто-то завопил. Это длилось меньше мига. Когда почудилось, что череп разлетается на осколки, наступила тишина. Земля во второй раз ударила меня по лицу.

"Да ладно, перестаньте, ишь, разошлись…", я замычал и попробовал уклониться от очередной пощёчины.

— Очухался, — долетел издалека голос Антона. — Контузило, что ли?

Я разлепил глаза, и увидел свалявшуюся от грязи рыжую бороду, в ней запутались мелкие щепки и травинки. Я замотал головой. Леший отстранился, и стало видно, что его тоже потрепало, на лбу кровоточит неглубокая ссадина.

— По жизни он контуженный, — сплюнул Леший. — Сам пойдёшь, или нести придётся?

— За меня не переживай, ты себя донеси, — огрызнулся я, потом встал и прислушался к ощущениям: ноги держат, хотя колени трясутся. А ещё звон в ушах, и холод в ладонях. Остальное, кажется, в норме.

— Полюбуйся, какого урода завалили! — сказал Антон. Я посмотрел. Не знаю, как оно выглядело при жизни, но сейчас это набор ошмётков, комочков слизи, обломков хитина. Всю эту гадость, вперемешку с кусками гниющей плоти, костями, рогами — останками львиных жертв — разбросало подле большой, двухметровой, ямы. Даже через густой запах взрывчатки пробилась вонь гнилого мяса. Перехватило дыхание, к горлу подступил комок.

— Ну, парни, думал, кранты! — сказал Леший. — Думал, не бабахнет! Умельцы, блин! Сварганили, блин! Засунуть её тому искуснику, и гайку выдернуть. Чтобы побегал!

— Ладно, не ворчи, — Антон пытался снять с ветки огромные, метровой длины, жвала. — Бывает, сам знаешь. Не дольше пятнадцати секунд, почти норма. Зато как рванула!

— Тебе пятнадцать секунд, а у меня вся жизнь перед глазами… — Леший опять сплюнул.

Я подумал, что эти пятнадцать секунд и мне показались вечностью. Антон, между тем, рассматривал упавшие с дерева жвала разорванного в клочья насекомого.

— Зачем тебе эта гадость? — поинтересовался Леший.

— Трофей, — объяснил Антон. — Архипу в коллекцию. Сменяю на табачок.

— Ну-ну. Сам тащи. Я даже не притронусь, — Леший сплюнул в третий раз.

— Трактор повезёт. Он железный, ему всё равно, какую дрянь возить.

— А и хитрая же скотина. Прямо у дороги окопался, — заговорил о другом Леший. — Запросто могли попасть. Точно, парни?

— Ага, запросто, — пропыхтел Антон. Чтобы не перепачкать одежду в обволокшей жвала слизи, он старался держать трофей на вытянутых руках. — Олегу скажи спасибо, вовремя почуял.

— Надо ещё разобраться, чего он там почуял, — пробубнил Леший. — Вона как его вставило. Чой-то у него с башкой, точно, не в порядке.

* * *

Жирная грязь цепляла сапоги, под ногами хлюпало. Появились лужи чёрной воды. Корявые, с чахлой больной листвой, деревья обметал жёлтый лишайник. Землю вместо травы укрыл ковёр из разноцветных мхов, а подлесок исчез. Больше не мелькали ящерки, зато кишмя кишели жирные бородавчатые лягушки. Неподвижный воздух звенел; в нём клубились тучи злющей мошкары. От неё одно спасение — настой комарника. Воняет, конечно, мерзко, и кожа потом зудит, зато болотные насекомые, от которых можно подцепить всякую заразу, не кусают.

Миновав небольшой, ничем не примечательный полустанок — обветшалый, с отвалившейся штукатуркой, домишко и устеленный подушкой белёсого мха перрон — мы вышли к железнодорожной стрелке, и повернули на восток.

Лес поредел, стали попадаться заросшие камышом несвежие озёрца. Потом камыш уступил место подёрнутой ряской водной глади, а деревья остались за спиной. Болото почти затопило насыпь, по которой мы шли.

Пустота! Я в жизни не видел столько не занятого ничем пространства. Лес чернеет где-то сзади, а вокруг ни деревца, ни кустика завалящего — лишь зелёная гладь болота, да приземистые кирпичные строения впереди. Солнце жарит, и никакой тени. Чувствуешь себя куском свинины на сковородке. Озираешься по сторонам, а взгляду не за что уцепиться — голова идёт кругом.

Небольшой тупичок. Забор давно сгнил и рухнул, только столбы, накренившись, торчат из воды. Ворота настежь. За ними — несколько домиков из белого кирпича. Рядом четыре цистерны подставили солнцу покрытые ржавчиной и облупившейся краской бока. Под тяжестью вагонов рельсы просели в болото; колёса по самые оси ушли в воду.

— Ещё глубже провалились, — забубнил Леший. — Ежели дожди не перестанут, в будущем году будем на лодках за соляркой плавать.

— А можно вагоны отсюда вытащить? — поинтересовался я.

— Вытащим, если знаешь, где найти паровоз! А не знаешь, так не болтай зря, — сказал Леший, и я заткнулся.

У цистерны внизу имеется специальный кран. Я по наивности думал, если его открыть, само и потечёт, успевай вёдра подставлять. Оказалось — не всё так просто. Грязь, вода и разные ненужные примеси после долгого хранения на дне цистерны скопились. Эта гадость из крана и польётся, никакая фильтрация такой солярке не поможет. Нужно аккуратно, через горловину, чтобы не взбаламутить.

Леший сверху, ведром, привязанным к верёвке, горючее зачерпывает. Я другое, полное ведро Савелию опускаю, и при этом думаю, как бы не грохнуться с лестницы, на которой приходится балансировать. Савка тащит солярку к трактору, а там Антон принимает, и в бочку опрокидывает. И так — раз, второй, третий. Много-много раз.

Час поработали — отдых. Духота, я мокрую от пота куртку разложил на цистерне, пусть на солнышке прожарится. Самому бы не испечься; кожа, непривычная к загару, моментально покраснела на плечах. От запаха солярки и тухлой болотной водицы мутит. И покурить нельзя. Одно радует — перестал терзать внутренний холод, сделалось хорошо и спокойно.

— Ты в небо иногда поглядывай, — сказал Леший. — Место голое, от летунов негде прятаться.

Я послушно глянул вверх, а там синева — дна не видно! Показалось, затянет меня бездна, и пальцы непроизвольно в горловину люка вцепились. Тварей наверху я не увидел, но в глазах замелькали цветные пятна, когда я нечаянно скользнул по Солнцу взглядом.

— Видишь островок? — Леший махнул рукой вправо.

Я всмотрелся в болотную гладь. Из-за мелькающих пятен ничего рассмотреть не получилось, но, показалось, что-то в сотне шагов от цистерны, действительно, чернеет.

— Ну, — ответил я, — вижу.

— Вот тебе и ну! — передразнил Леший. — Раньше это холмик был, пешком до него ходили, а теперь, разве что, вплавь. Место там примечательное. Черно там, будто землю выжгли, даже мох не растёт. Смотри лучше: видишь, посерёдке, где кочка, скомканное тряпьё пестреет. Видишь, что ли? Так это Бармалей. Может, помнишь? Был такой лесник, здесь и гробанулся. Вообще, он нормальный был, но шибко любопытный — совался, куда не просят. И в тот раз понесла его нелёгкая глянуть, что за чудо посреди болота виднеется. И посмотрел, да никому рассказать не успел. Там человека и скрутило. Лежит, ничего ему не делается. Если в бинокль разглядывать — как новенький. Глаза открыты, а не моргают. Сквозь него и травка чудная проросла, будто зелёные верёвочки опутали тело. Автомат рядом валяется. Бери да стреляй. Только дураков нету, за ним лезть.

— А что приключилось-то? — я присмотрелся внимательнее; то, что я принял за травянистую кочку, оказалось человеком. Тот будто задремал на солнцепёке, руки разметались, ноги вытянуты.

— Кто знает? Выбрался на островок, и свалился. Может, сердце встало, или кондрашка хватила, и нету здесь никакой тайны. Только до сих пор — как в мавзолее. Говорили дураку, не лезь, куда не просят, а ему интересно! Хотели вытащить, да никто и близко не подобрался: в ушах звенит, ноги слабнут. Бармалей на остров зашёл, а другие после него не смогли. Мы потом собак привели, и те не идут, поджали хвосты и скулят. Ты знаешь, наши псы не из трусливых, особо, если сворой, а тут — испугались. Стало быть, и нам там делать нечего! Подумали, Бармалей никого не трогает — и мы его трогать не будем. Я к чему говорю? В лесу не зверей бояться надо. Зверь, он, понятное дело, жрать хочет. Покажи ему, что ты круче, он и уйдёт искать добычу попроще. А бывают ещё непонятные места — лучше их обойти стороной, целее будешь! В лесу мне такие холмики не попадались, там чудеса другие, а мораль такая же: если не понимаешь — не лезь.

— Угу, — ответил я, — уяснил.