Константин Волков – Из блокады (СИ) (страница 3)

Степану хорошо говорить — он в этом деле спец! Не впервой ему людей на тот свет отправлять: кого законно, по приговору, упокоил, а кого, болтают, и втихую порешил. Люди много брешут, нельзя всему верить — но в это верится, ведь не ради удовольствия он этим делом занимается, а для безопасности Посёлка. Кто-то и такую работу должен выполнять, верно?

Пошли мы. Степан через лужи скачет, да так ловко у него выходит — кажется, и брызги из-под сапог не летят. Я сзади — еле поспеваю. Отчего-то ноги стали ватными, а в глазах помутилось; употреблять с утра в больших количествах не всегда полезно. Чтобы совсем не отстать, я побрёл, не разбирая дороги. Лужа, так лужа, и что? Везде эти лужи!

Миновав правление, мы подошли к площади. Раньше здесь ржавел памятник в виде серпа и колосьев. Поставили его в стародавние времена, задолго до катастрофы, сейчас уж не вспомнить, кому, и по какому поводу. Землю вокруг памятника выложили каменной плиткой — хорошее получилось украшение пейзажа. Однажды, перепив самогона, в это украшение на бульдозере въехал Пупок: повалил и раскурочил. Сильно мужика за то поколотили, сгоряча хотели шлёпнуть, но, когда увидели, что трактор уцелел, пожалели. Восстанавливать памятник не стали, каменную плитку люди растащили для своих нужд, а та, что осталась нетронутой, сначала раскрошилась, а потом и вовсе утонула в грязи.

Теперь площадь — просто пустое место, посреди неё иногда устанавливают виселицу. Сооружение несложное: два столба, поперечина, две петли с блоков, закрепленных наверху, свисают, и два крюка в столбы загнано. Издали на детские качели похоже, только побольше, и предназначено совсем не для развлечения.

Мы подошли от правления, а зрители по другую сторону площади собрались. Около виселицы дружинники редкой шеренгой встали. Серьёзные ребята, в новеньких куртках, у кого зелёный платок на рукав повязан, а у кого и на голову — не так, как бабы носят, а по-особому, вроде шапки. Кто небрит, а кто и вовсе бороду отрастил. "Калашниковы" не у всех, но если у кого нет автомата, у того ружьё. И, могу спорить — заряжено не мелкой дробью.

Дружина, как и милиция, именуется народной. А как же? У нас всё для народа и во благо народа. Дружинники на этот самый народ смотрят, а люди близко не подходят, издали за процессом наблюдают. Толпа растёт, кто-то привёл детей, чтобы посмотрели на поучительное зрелище. Одеты все по-разному: в засаленные фуфайки с торчащими клочьями ваты, в грубо выделанные кожаные куртки, в рабочие спецовки. Жмутся под брезентовыми навесами, хотя дождь прекратился. Барачники тоже здесь — эти в кучу сбились, остальных как бы не замечают, и граждане их сторонятся. Все ждут.

Кум отошёл, я один под виселицей остался. Смотрю, как лёгкий ветерок петли колышет. Верёвки намокли, разбухли, с них капельки воды на землю падают, а под ними большая лужа образовалась.

Вот и конвой появился — ведут смертников. Те понуро шлёпают по раскисшей земле, ссутулились, руки за спиной наручниками схвачены. Кажется, осуждённые мыслями уже в могиле. Их, как и положено, с этого света на тот отец Алексей провожает. Для тех, кто ещё во что-то верит, он вроде попа, большинству же давно плевать на высокие материи, разобраться бы с земными делами.

Отец Алексей, задрав, чтобы не забрызгать, подол чёрного халата, спешит за смертниками, а тем до него и дела нет. Их сейчас другое волнует. И меня, кстати, тоже: вдруг показался чрезвычайно важным один вопрос — который из них мой? Казалось бы — какая разница, кого я вздёрну? Но если уж всё равно кого-то придётся, пусть это будет Сыч!

Тот, кажется, ничего вокруг не замечает, ему и жить-то, верно, не хочется. Какая душегубу в Посёлке жизнь после того, что натворил? Барачники тоже люди, а этот нажрался дурмана, взял топор и… в общем — два трупа. Неизвестно, сколько ещё успел бы Сыч наворотить, но люди остановили. Крепко его поколотили, чуть дух, убивец, не испустил, да мы подоспели. Когда Сыч очухался, белый свет ему не милым стал. Осознал, идиот, что наделал, и превратился из человека в побитую собачонку: выл и скулил, да поздно — теперь не исправишь! Ему один путь — на виселицу, а остальным урок — не жрите хмель-дурман.

А Петра Партизана даже немного жаль. Из другого теста он слеплен: покрепче Сыча, и позлее. Идёт уверенно, хоть и прихрамывает, глазки зыркают исподлобья, ухмылка в бороде прячется. Пётр дурманом и барыжничал; Сыч не отпирался, сразу выложил, где запрещённую травку брал. Партизан — опытный лесник, человек уважаемый и для Посёлка нужный. Может, я один так думаю, но петля для него — чересчур. Его бы пожалели, если бы не другие грешки — любил он, значит, ножом помахать. За это, так сказать, по совокупности, вышку и получил.

Бой на ножах — тоже драка, только по правилам. Мы это дело не одобряем, но разве за всем уследишь? Живут люди за Оградой, друг другу осточертели. Сотня обид накопилась, жизнь такая поперёк горла встала. Нервы звенят, как струны, нет-нет, да сорвётся кто-то. Хорошо, если дело простым мордобоем закончится, а могут и за ножи схватиться — какая мелочь причиной станет, поди-ка, угадай! Лучше пусть дерутся по правилам и в специальной защитной одежде; и у драчунов пар выйдет, и болельщикам развлечение — сплошной позитив!

Чаще всего дело обходится без увечий, тогда и мы делаем вид, что не заметили. Когда отвернуться не получается, в целях профилактики пожурим, самое большее, наш, опять же народный, суд пошлёт за Ограду, лес валить. В каждом деле нужна осторожность, а в такой драке — особенно. Если сильно кто кого подранит, или, что совсем худо, насмерть зарежет, с того и спрошено будет иначе. Высшая мера такому драчуну реально светит. Партизану же до поры, до времени сходило с рук, Степан его трогать почему-то не разрешал. Имелись у меня кое-какие соображения по этому поводу, но я держал их при себе. Кому охота, пусть сами суют нос в дела кума, а я посмотрю, да посочувствую.

После того, как Сыч устроил бойню, стало ясно — допрыгался Пётр. Всё ему припомнилось, не только хмель-дурман. Честно говоря, к запрещённой торговле наркотой лишь прицепились, и накрутили по максимуму.

К слову, о хмель-дурмане: никакой это на самом деле не наркотик. Если человеку дурь нужна, не хмель он будет покупать. Есть кое-что поинтереснее. К примеру, грибы такие растут, если хорошо поискать, даже внутри Посёлка встречаются — собирай, суши, да балдей. Кому надо, те в курсе, а остальным об этом знать ни к чему… Хмель же, наоборот, полезное и нужное растение, много жизней спас. Может, без него у нас вполовину меньше людей осталось бы.

Не просто так дурман приравняли к наркоте. Обратили на него внимание лет десять назад. Пришла в чью-то светлую голову идея — пиво сварить, уж очень дурман похож на обычный хмель, который в этих местах совсем исчез. Как распробовали, что за напиток получился, поняли — непростое это пойло, ох, непростое! Умники ничего толкового сказать не могут, послушаешь, и мысли окончательно в голове перепутываются. Вроде бы и не наркотик это, привыкания к нему, в обычном смысле, нет. Архип называет хмель мудрёным словом "биостимулятор". Нормальному поселянину что интересно? Разжевал шишечку, и жизнь кажется ясной, как безоблачное небо, настроение поднимается, силы прибывают, а любая боль — и душевная, и телесная — отступает. Никакая выпивка так не радует, и похмелье наутро не мучает!

Но это лишь побочное действие. Содержится в дурмане чудо-вещество невероятной силы, если выделить его в чистом виде, то никакого тебе опьянения, зато любая хворь отступает. Не само это вещество лечит, оно умеет так настроить организм, что тот начинает в два счёта с болезнями справляться. Даже со смертельными. Всё бы прекрасно, да есть один момент: привыкнешь к дурману, и будешь всю жизнь его жевать, потому что организм разучится сам за себя бороться. Принимаешь лекарство — хорошо. А нет — угаснешь за три дня. Старые болячки повылезут, ещё и новые появятся. Потому не всем такое лечение показано, а лишь тем, кто по-другому всё равно помрёт.

И получается, что хмель-дурман — полезное, даже незаменимое, растение. Лесники ради него по лесу рыщут. Что находят, они обязаны докторам сдавать, за это им почёт, уважение, да усиленный рацион, какой даже нам, ментам, не снился. А чтобы люди запретами не возмущались, и придумали байку, что это наркотик. Оно и правильно, хорошего мало, если здоровый человек, привыкнув к этой травке, без неё хворать начнёт.

А Партизан побарыжить решил!

Над площадью повисла тишина: слышно, как хлюпают по лужам сапоги. Неожиданно из малюсенького просвета в облаках блеснул лучик, и всё засверкало; порадоваться бы солнышку, да что-то нерадостно. Наоборот, ещё муторнее стало.

Люди расступились, пропуская арестантов. Кто-то свистнул, барачники начали выкрикивать оскорбления — но вяло, без азарта. Дружинники подобрались, оружие залязгало.

— Принимайте голубчиков, — сказал Захар.

Степан кивнул.

— Осужденные, подойдите!

Те прошлёпали по луже, и встали рядом с нами; вид несчастный, головы понурены.

— Отец Алексей, — продолжил Степан, — грехи отпустил? Ничего не забыл? Тогда свободен.

Поп резво удалился. Любопытные стали протискиваться в первые ряды; интересно вблизи на дело посмотреть. Пока тихо, но скоро толпа прихлынет вплотную к дружинникам. Те лениво проверяют оружие. Самых шустрых уже приходится отгонять. Начинается вялая и почти беззлобная перебранка.