Константин Волков – Из блокады (СИ) (страница 21)

— Ну, как знаешь.

Серые бараки угрюмо выстроились в шеренгу. На них посмотришь — уныло становится, а жить здесь — вообще тоска. Даже пахнет это место гадко: гнилью, безнадёгой и нечистотами. На лавочке сгорбилась женщина — неопрятная и потухшая. Дуська — личность в Посёлке известная.

— Хочешь? — угрюмо спросила она, распахнув ватник. Наружу вывалились обвисшие сморщенные груди. Ощутимо повеяло крепким перегаром.

— Отвали, Дуська, — брезгливо сказал я. — Чё к людям клеишься? Местных не хватает?

— Козлы эти местные. Что с них толку? Измучают почём зря. Хорошо, если за выпивку. А могут и по-простому — в глаз двинуть. Козлы и голодранцы. А ты — парень другого сорта.

— Вроде не совсем глупая баба, — сказал я. — Выпороть бы тебя, может, за ум бы взялась?

— Вот и выпори. А хочешь — отпори. Тебе как больше нравится?

— Дура, — плюнул я, и нырнул в подъезд. А вслед услышал равнодушное:

— Тоже козёл… как жить? Одни козлы вокруг!

В бараке запах крепкой махорки перешибает все прочие ароматы. Деревянные щиты разделили помещение на ячейки. Везде, где осталось свободное пространство, развешена сушиться одежда — от неё разит сопрелым тряпьём. Полумрак — на весь коридор два маленьких окошка, а в большинстве ячеек окон вообще нет. В одной из таких нор и обитает Пасюков.

В ответ на вежливый стук из-за двери проворчали: "Кого черти принесли! Заходи!" Я зашёл. Комнатка небольшая, зато через окошко в неё проникает бледный вечерний свет. В углу самодельная буржуйка — тоже, по местным понятиям роскошь. Стол, деревянная кровать, полка на стене.

Сам Пасюков разлёгся, отдыхает после трудного дня. На нём — только штаны. В одежде он казался здоровяком, сейчас видно — жирный пузан. Под седым курчавым волосом, покрывшим тело, просматривается картинная галерея — множество нехитрых синих наколок. Днём Пасюков лучился добродушием — сейчас на физиономии недовольство пополам с удивлением. Дескать, не ожидал я тебя здесь увидеть, парень, да вот увидел, и не очень обрадовался.

— Ого, кто пожаловал! Наш герой! — Пасюков удивительно проворно для грузного человека сел на кровати. — Чем обязан?

— Да вот, — ответил я, — шёл мимо, решил заглянуть. Уважить.

— Ну, заглянул, — проворчал Пасюков, — ну, уважил. Дальше что?

— Ничего, — я поискал глазами, куда бы присесть, и увидел в углу трёхногий табурет.

— Возьми с печки чайник, — попросил Пасюков, а сам достал с полки две кружки. — Сейчас мы с тобой по чайку вдарим. У меня крепкий, зараза. Люблю, понимаешь, чтобы покрепче. Только сахара нет, уж извиняй.

Алюминиевые кружки вызвали некоторое сомнение: снаружи почернели от времени, а изнутри к стенкам прилип густой коричневый налёт. Я подумал, что в гостях не привередничают, и стал разливать из чайника пахучую жидкость. Пасюков следил за мной тяжёлым взглядом.

— Ты по поводу Мухомора, что ли? — спросил он. — Я думал, мы это дело закрыли!

— Чёрт с ним, с Мухомором, — махнул я рукой. — Мне другое интересно. В мастерской говорят, что у тебя имеется документик, разрешающий делать ножи. Посмотреть бы.

Пасюков даже глаза вытаращил.

— Ты, Олежка, меня в эту ерунду не впутывай! — с угрозой в голосе отчеканил он. — Тебе же спокойнее будет! А разрешение, да, есть. На пять разделочных ножей — мы на свиноферме работаем, хрюшек режем! Поручил я это дело Мухомору, а он, понимаешь, жадный и глупый, вот и попал в историю. Как со слесарями договаривался — не знаю. Наделали они лишних инструментов, пусть и отвечают. А с Мухомора будет особо спрошено, по-нашему. Мы ему мозги-то вправим!

— Ладно, понял, — я деликатно отставил в сторону кружку с чаем. После глотка этого напитка язык онемел, будто я объелся лесной черёмухи. Уж не знаю, из чего здесь изготавливают это ядрёное пойло, но без привычки много употребить не получится. — Извини, что побеспокоил. Кстати, насчёт разрешения — можно глянуть? Так, для порядка.

— Отчего ж нельзя? — Пасюков насмешливо сощурил глазки. — Где-то лежит. Здесь я, понятно, бумажек не держу. А ты, ежели такой любопытный, завтра приходи ко мне на ферму, там увидишь. Да не переживай, документ в порядке: и печать имеется, и подпись Асланяна. Всё, как положено.

Опять Асланян каким-то боком к этому делу притёрся! Хотя, кому ещё подписывать такой документ, как не завхозу?

Ничего нового я не узнал, да не очень-то и рассчитывал. Пасюков — большая рыба. По местным, барачным, меркам — акула, да и в посёлке величина заметная. Не по мне она. И ладно, на мальках отыграюсь. Уж с ними-то другой разговор выйдет, с ними обойдёмся без церемоний. Корнил, и, этот… которого Сусликом кличут. Раз я здесь, надо с ними пообщаться — чтобы второй раз не ходить!

Вышел я из барака. На лавочке у крыльца, там, где прежде Дуська сидела, теперь мелкий и востроносый дед расположился. Я вспомнил, что старичка зовут Митрием.

— Слышь, батя, — позвал я, — Корнил и Суслик, знаешь таких? Дело у меня важное, покажи дорогу, а я тебя за это куревом отблагодарю.

— Да я с удовольствием, погоди минутку, — старичок, почуяв возможность разжиться махоркой, обрадовано юркнул в барак. Конечно, за минуту дед не обернулся, но воротился достаточно быстро — он нацепил ватник, и дырявую вязаную шапочку.

До нужного барака всего-то сто шагов. Только сперва дорогу нам перешла развесёлая баба с пустым ведром, и деду захотелось общения со слабым полом, затем провожатый, авансом за будущую работу, одолжился табаком, а когда закончился перекур, деду приспичило помыть в луже сапоги. И всё же, мы дошли. Старичок проводил меня до нужной ячейки. Я постучал, в ответ — тишина. Я поднял щеколду, дверь отворилась, за ней темнота, пустота и ещё не развеявшийся запах недавно затушенной лучины.

— Ну, батя, — сказал я, — хороший из тебя проводник. И где теперь искать?

— Не знаю, — сокрушённо вздохнул дед. — Ежели к бабе своей побёг, тогда у неё.

— Ага, — съехидничал я, зажигая лучинку, — сильно ему приспичило. Сидел, и вдруг захотел бабу! Даже недокушал, бедняга.

— Оно ведь такое дело — по-разному бывает!

Я осмотрелся. Разостланная постель. На тумбочке миска, в ней покусанная картофельная лепёшка, которую, воспользовавшись отсутствием хозяина, грызёт наглый рыжий таракан. Ничего подозрительного. Скорее всего, на самом деле, по делам ушёл человек.

— А может, и не к бабе, — начал рассуждать дед. — Может, покурить вышел, или до ветра. Ты подожди немного, раз у тебя важное дело, а я на воздух пойду, мне полезно перед сном свежим воздухом дышать.

Пока я раздумывал, ждать, или зайти в другой раз, дедушки и след простыл — и обещанного табака ему не надо. Ладно, у самого быстрее выйдет, чем с таким помощником.

На улице посерело, ветер плеснул брызгами дождя. Едва добежал я до нужного барака, мне навстречу вышел Суслик. За плечами у него рюкзак — увесистый и подозрительный. Может, не узнал бы я барачника: сумерки сгустились, а Суслик, вдобавок, капюшон до носа нахлобучил, только нервишки у человека сдали, меня увидел и к стене прижался. Тут я и понял, кто передо мной. Суслик поборол оторопь, но мимо проскочить у него не получилось, ухватил я беглеца за ворот, и снова к стенке прижал, теперь носом.

— Далеко ли собрался? — спросил я, — Покурить, наверное, или в туалет?

— Ага, это… в сортир я, — промямлил Суслик.

— Ладно, бедняжка, пошли, — я легонько подтолкнул барачника к открытому подъезду. — Потерпишь чуток, не обгадишься. А рюкзак лучше мне отдай. Тяжёлый, небось?

Сопроводил я Суслика в его же ячейку, он покорно сел на кровать. Я запалил лучину.

— Ну, — я посветил Суслику в лицо, — признаваться будешь?

— Я же ничего не сделал, начальник! — Суслик часто-часто заморгал красными глазками.

— Что-то, наверняка, сделал, — ответил я, осматривая комнату. — Сделал, раз убежать хотел. Кто предупредил-то? Дед Митрий или кто другой?

Я огляделся — убогое и грязное жилище. В углу, на истоптанных и заплёванных половицах аккуратно, будто коврик, лежит ватник — наверное, неспроста. Отодвинул его ногой, и точно — показалась щель. Кусок половой доски выпилен, и получилось место, подходящее для небольшого тайника.

— Там, что ли прятал? — я начал распутывать рюкзачные завязки.

Тут нервы у Суслика не выдержали, на колени он бухнулся и куртку на груди рванул — аж пуговицы в разные стороны брызнули. Заголосил барачник:

— Не моё, клянусь, не моё!

Не ожидал я такого, на миг остолбенел. Дурак ты, Суслик, ох, дурак! С тобой надо ухо держать востро, потому что дураки непредсказуемы.

— Разберёмся! После расскажешь, чьё, — я вытряхнул содержимое рюкзака на пол. Металл глухо зазвенел по доскам, у меня рот сам собой от удивления распахнулся. То, что там будут ножи, предполагалось. Но пистолет Макарова — круто! Двуствольный обрез — тоже сильно! А это, случайно, не граната закатилась под лавку? А вот ещё мешочек. Патроны? Нет, слишком лёгкий. Шишки дурмана — вот что это! Удивил ты меня, Суслик, очень удивил! А я-то каков! Ай да я! Ай да молодец! Тоже, выходит, не зря ментовский хлеб ем! В Посёлке стволы наперечёт. Да что стволы! Мне патроны выдают под роспись, а здесь — мешок оружия. Дела…

— Не твоё? — спросил я. — Чьё же?

Тут барачник и понял: пришла пора отчаянных поступков! Трясся человечек, сидя на полу; голова виновато поникла, лицо перекривилось в страдальческой гримасе. А в следующий миг Суслик, завизжав, как баба, изо всех сил дёрнул меня за ноги. Хорошо, что комнатёнка крохотная, иначе рухнул бы я на пол, а так лишь спиной навалился на стену. Дальше и вовсе удачно получилось: брыкнул ногой, сапог впечатался в физиономию. Потом я ещё пару раз, от избытка чувств, двинул Суслика — по рёбрам да по уху. К тому времени барачник лежал на спине, прижав руки к носу, а из-под ладоней хлестала кровь. Суслик выглядел жалко и беспомощно, такого и бить не в радость. Но пистолет лучше держать наготове — ну его к чёрту, непонятно, что на уме у этого психа!