Константин Волков – Из блокады (СИ) (страница 18)

— Зря не болтай, — сказал я резко. — Ты, вообще, о ком говоришь? Среди ментов крыс отродясь не водилось! Да с вас и взять-то нечего!

— Это как посмотреть! Немножко здесь, немножко там — и наберётся. Кто из ваших крысячит — не скажу, слишком я мелкая сошка, чтобы знать, но советом поделюсь — не со всяким откровенничай. Друзьям, и тем лишнего не сболтни. А то по молодости да неопытности влетишь сам, и подставишь других. Я в жизни много чего повидал, и до сих пор живой. Значит, плохого не посоветую. Просёк?

Я кивнул, мол, понял тебя, дядя Миша. Наверное, врёт барачник, но, такое дело: несмотря на дружбу нашу крепкую, Ольга, если сую нос в её служебные дела, посылает далеко-далеко. Значит, даже мне до конца не верит. Не раз я над этим фактом задумывался.

— Если просёк, слушай дальше, — сказал Мухомор. — Кто знает, как повернёться? Если буча случится, может кровь пролиться, а мне пачкаться резона нет. Раньше удавалось мокрые дела обходить стороной, и сейчас не собираюсь в них залезать. Хороший ты парень, душевный, Хозяин тебя не зря выделяет. Не пропадёшь ты, если умных людей будешь слушать. А там и обо мне вспомнишь, заступишься по старой дружбе.

— Ладно, — сказал я, — посмотрим, как получится. За добрый совет, конечно, спасибо, да не о том сейчас разговор — мы с тобой об оружии говорили. Если действительно решил помочь, скажи, где ещё поискать? Ведь есть же, а?

— Откуда мне знать? Я говорю — мне бы спокойно жизнь дожить. Не лезу я в эти дела. Мне велели сходить, забрать да припрятать, и всё. Ты стукачков поспрашивай, что меня сдали, они ж, наверное, знают! А я не при делах.

Обмяк Мухомор после сытного обеда, лицо расслабилось — хорошо ему. Трубочка дымит, на плите чайник закипает, а молоденький мент, открыв рот, доверчиво слушает наставления тёртого мужика — что ещё для счастья надо? Самое время дожать Мухомора: несколько вопросов, глядишь, и ляпнет, забывшись, что-нибудь интересное. Я почти собрался поднести дяде Мише стаканчик шнапса — фирменного, ментовского, чтобы подумалось барачнику, будто в рай попал. Может, забудет об осторожности, язык и развяжется. Не успел я уважить дядю Мишу, потому что явился нежданный гость. Ох, не простого человека занесло к нам, совсем непростого! Сам Пасюк в гости пожаловал!

Не нравится ему, когда его так называют. Говорят, пытался он себе другое погоняло выдумать, а ещё, поговаривают, любит Пасюков, когда его по имени величают. Только в бараках по имени разве что близкого кореша назовут. Опять же, прозвище позабыть можно, а фамилия-то останется, от неё избавиться не выйдет. Есть такие, кто в глаза побоится назвать человека прилипшим к нему ещё до Катастрофы прозвищем, а за глаза всё равно скажет, да ещё и ухмыльнётся ехидно.

Встал нежданный гость посреди комнаты, губищи в улыбке растеклись, зубы, как на витрине; каждый рассмотреть можно, и ни одного настоящего — все жёлтым металлом блестят. Сам здоровущий — на голову меня выше, и вдвое шире! Как вошёл — неуютно сделалось, пахнуло свинарником и немытым телом. Я от неожиданности растерялся — надо же, сам пришёл. Мухомор скукожился, хотя гость на него и не глянул.

Следом появился Захар. Щёки в пунцовых пятнах, губы до белизны сжаты, усы встопорщились. Видно — взбешен человек. Накостылял бы кому-нибудь, лишь бы повод нашёлся.

— Здравствуй, Олежка, — сказал, будто кот мурлыкнул, Пасюков. — Наслышан, наслышан о твоих подвигах. Молодец!

— Ага, — ответил я вежливо, — здрасьте. Чайку налить?

Я поднялся за чайником.

— Ты себе налей. А мне чаи гонять некогда, работа, понимаешь. Я на минутку, надо бы уладить одно недоразумение. Давай, Захар Викторович, как договорились.

Захар сел на моё место. Его взгляд пронзил Мухомора, желваки заиграли, а пальцы сжались в мосластые кулаки. Если бы на меня так глянули, я бы, пожалуй, струхнул. И Мухомора проняло. Потух дядя, вся самодовольная уверенность куда-то подевалась! А Захар посмотрел-посмотрел, и зарычал:

— Вали отсюда. Собирайся и… пока я не передумал.

— Как это? — не понял Мухомор.

— Так это, — процедил Захар. — Так это! Свободен ты, Михаил. Иди на все четыре стороны. С тебя сняты обвинения, ты опять честный гражда… тьфу, человек. Открылись новые обстоятельства, и в связи с этим… да, чуть не забыл. Я извиняюсь перед тобой за причинённое беспокойство! А сейчас — быстро встал и пошёл. И чтобы духа твоего здесь не было!

Мухомор понял, что ситуация чудесным образом переменилась, но ещё не понял, хорошо это для него, или не очень. На всякий случай он вежливо заулыбался. Я застыл с горячим чайником в руке. А Пасюков опять замурлыкал:

— Давай, Миша. Пойдём домой. Я всё уладил. Нечего тебе здесь околачиваться, чужие харчи лопать.

Мухомор наконец-то смекнул, что к чему, и сказал развязно:

— Я же знал, ты приятеля в беде не бросишь. Ты, Беня, человечище! Можно я тебя обниму?

— Ни к чему, Миша, ни к чему. Люди должны помогать друг другу.

Когда они уходили, Мухомор украдкой посмотрел на меня, и еле заметно пожал плечами, мол, а я причём?

Потом, когда Захар, махнув полстакана, немного успокоился, я поинтересовался:

— Объяснишь?

— Чего объяснять? Сам не видишь?! Попросили отпустить, вот и отпустил. Очень сильно попросили, — ответил почти спокойно Захар.

— Кто попросил-то? — ошарашено спросил я. Не так много в Посёлке людей, к чьим такого рода просьбам Захар может прислушаться. Человека три, самое большее — четыре.

— Тебе какое дело? Ну, Асланян, дальше что? Дабы не нагнетать напряжённость. Его слова, не мои. Так и сказал: "дабы не нагнетать напряжённость". Понимаешь?

Я не понял:

— Асланян что, совсем обалдел? Ему, вообще, какое дело?

— Мне плевать на Асланяна. Ты подожди. Немного подожди. Вот где у нас эти пасюки будут! — Захар сжал кулаки, показывая, где у него будут пасюки. — А сейчас не бери в голову. Работай, как работал.

И саданул кулаком по столу:

— Сволочи!

И ещё раз, гораздо сильнее:

— Суки!

* * *

Ржавый мялся; ладони суетливо комкали замызганную тряпочку. Его взгляд постоянно убегал, и я не мог за него зацепиться. Понятно — человечек волнуется. А чего, спрашивается, нервничать, если не виноват? Кое-какие его делишки мне известны — подворовывает немного. А кто безгрешен? Главное, Ржавый меру знает, не зарывается: там ненужную железку прихватит, здесь пару гвоздей в карман положит, а в Посёлке на металл всегда найдётся покупатель. Если кому инструмент нужно сладить, лопату, или нож — тоже к Ржавому обращаются, сделает качественно, и дёшево. Каждый вертится, как может — понятно, жизнь у нас такая. Подружка у мужика, значит, деньги нужны — и это мне понятно: кому эдакое чучело без денег надобно? Опять же, если нужда возникнет, его всегда можно взять за одно место, и будет человечек весь наш. Но сейчас я пришёл по другому поводу. Так что, Ржавый, напрасно ты беспокоишься. Береги нервы.

— Что, — я в очередной раз попытался заглянуть Ржавому в глаза, — сумеешь такой ножик смастерить?

И показал один из конфискованных у Мухомора тесаков.

— Т-так это, — Ржавый стал заикаться больше обычного, видно, совсем разволновался, бедолага, — с-с-с-с-сумею. С-с-мас-стерю. Т-только разрешение нужно. Если милиция раз-з-зрешит, сделаю. А так не, не-не-нельзя.

— Ты что? — удивился я, — Я, по-твоему, кто? Я и есть милиция!

— Ну да, — заулыбался Ржавый, — Что-то я по-по-попутал.

Он взял нож, близоруко поднёс к глазам, зачем-то даже понюхал. Слюнявые губы брезгливо поджались. Вердикт оказался короток:

— Дрянь! Для чего тебе это?

— Да понимаешь, — я стал придумывать на ходу, — в лес мы вчера ходили. А там без такого ножа тяжко. Кусты рубить, ветки. Слыхал про мачете?

— А, — обрадовался Ржавый, — Так я те-тебе и с-с-сделаю ма-мачете, а не та-такую фигню.

— Договорились. А этот нож тоже делали с разрешения милиции?

— К-как-же, к-как-же, мы же по-понимаем. З-закон. Ты с-с-спроси у Толика. Он д-д-делал.

— Толик? — переспросил я. — Ладно, Ржавый, спасибо, ты мне очень помог. Когда придти за мачете?

— Так завтра ве-вечером и заходи. Будет в лучшем виде.

— Сколько за работу-то возьмёшь?

— Нисколько, подарок, — радостно брызнул слюной Ржавый.

— Ладно, там посмотрим.

Толика я отыскал во дворе под навесом, рядом с кучей металлолома, в которой он выискивал что-то подходящее для своих целей.

— Твоя работа? — я показал нож.

— Точно, моя, начальник, — не стал отпираться Толик, — а что, нельзя?

— Можно, если по закону. Разрешение есть?

— Разрешение-то? Было. Как же без него?

— И предъявить можешь? — не поверил я. Если у Толика есть эта бумажка, зачем бы тогда Мухомору париться в камере? Незачем! Объяснил бы, что всё по правилам, и никаких претензий к человеку не возникло бы. Опять же, стал бы он прятать легальное оружие? И Захар ни сном, ни духом.

— Не, нечего мне тебе предъявлять. Нет у меня. У Пасюка оно. Там всё, как надо. И печать, и подпись.

— Чья подпись? — поинтересовался я.

— Вот уж не знаю! Не разбираюсь я в ваших загогулинах. Печать стоит, подпись стоит, а кто расписался, ты лучше у Пасюка спроси.

— Ладно, — сказал я, — обязательно спрошу. И сколько, говоришь, ножей ты сделал?

— Сколько разрешили, столько и сделал. Пять штук, — соврал Толик.