Константин Волкодав – Цивилизация Садовников: Как превратить хищнический и паразитический капитализм в систему, созидающую и возрождающую жизнь (страница 1)

Константин Волкодав

Цивилизация Садовников: Как превратить хищнический и паразитический капитализм в систему, созидающую и возрождающую жизнь

Предисловие

В наш век, когда люди знают цену всему и не знают ценности ничего, появление подобного труда — это не просто литературное событие, это восхитительный скандал. Книга «Цивилизация Садовников» через полвека вполне может стать не просто заглавием на полке, а именем целой эпохи. Она претендует на то, чтобы стоять в одном ряду с «Протестантской этикой» Вебера и «Капиталом» Маркса, но делает это с изяществом нейробиолога и страстью пророка XXI столетия.

Для адептов классической экономики эта работа станет тем же, чем становится ледяной душ для заснувшего пьяницы. Она развивает идеи Эрика Райнерта о том, почему богатство — это всегда плод сложного созидания, а бедность — лишь печальное следствие сырьевого однообразия. Но там, где Райнерт говорит о протекционизме, наш автор говорит о психологии, биологии и антропологии. Ибо экономика, как выясняется, на девять десятых состоит из человеческих страстей и лишь на одну десятую — из цифр, о которых читают скучные лекции профессора в университетах.

Трагедия нашего времени не в том, что современные олигархи окончательно утратили чувство меры и эстетики, превратившись в ходячие иллюстрации «Тёмной триады» нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Трагедия в том, что остальное общество взирает на это уродство не с ужасом, а с благоговейным обожанием. Мы создали культ «лёгких денег», где честный труд кажется уделом простака, а внезапное обогащение — своего рода «божественным» даром. Олигархи меряются длиной своих яхт лишь потому, что знают: плебс будет измерять ими свою зависть. Считается неприличным спрашивать о том, как заработан первый миллион, хотя именно в нём обычно зарыт труп чьей-то совести. В этом везении нет ни чести, ни героизма — лишь слепая удача золотоискателя, которую мы по недоразумению возвели в ранг добродетели.

Мировой кризис — это не нехватка ресурсов, это кризис духа. Мы могли бы исцелиться в одно мгновение, если бы начали называть патологию патологией. Если бы сверхбогатство стало восприниматься не как триумф, а как социальное уродство, делающее человека «нерукопожатным» в приличном обществе. Но увы, самый коварный механизм неоколониализма — это колонизация нашего сознания. Раньше людей удерживали кандалами; сегодня их удерживают мечтой о том, чтобы однажды можно будет самим надеть кандалы на ближнего своего.

Почему эта книга станет «антивирусом» для нашего зачумлённого века? Потому что она лечит обскурантизм экономистов междисциплинарной роскошью. Она объединяет сухую правду истории, химию дофаминовых нейросетей, математическую строгость формулы CV и высокую этику самоограничения. Это не просто критика — это чертёж. В мире, где девять из десяти книг либо учат «как украсть миллион», либо говорят «как всё плохо», проект «Цивилизации Садовников» кажется глотком чистого горного воздуха.

Я начал читать этот труд из любопытства к вопросам неоколониализма, но закончил его с убеждением, что передо мной — манифест новой антропологии. Дипломированные экономисты часто забывают учитывать кортизол и дофамин в своих расчётах, и в этом — причина их блистательного невежества.

Широко известна фраза Махатмы Ганди о том, что Земля способна удовлетворить нужды любого количества людей, но она слишком мала для жадности хотя бы одного1. Современная наука подтверждает этот парадокс: планета может стать цветущим садом для сорока миллиардов Созидателей, но она треснет под тяжестью одного «золотого миллиарда» Хищников.

Эта книга стоит в одном ряду с трудами Хайека, Пикетти и Айн Рэнд, но она идёт дальше. Она предлагает не просто «расправить плечи» или «наблюдать за лебедями», а взять в руки инструменты Садовника. Она даёт нам систему и метрику там, где раньше были лишь благие пожелания.

Перед вами — интеллектуальный инструмент высочайшей пробы. Это путь от признания исторического грабежа к проектированию мира, где созидание наконец-то станет выгоднее паразитизма. Автор создал нечто по-настоящему значимое: он дал нам формулу, способную превратить хаос человеческих аддикций в гармонию цивилизационного Сада. Возможно, именно эта книга станет главным «антивирусом» для мировой экономики.

***

От автора

Испокон веков лучшие умы человечества были заняты тем, что проектировали Государство с той же страстью, с какой посредственный поэт подбирает рифму к слову «любовь». Но была одна тема, на которой их воображение неизменно спотыкалось — рабство.

Платон, этот мудрейший любитель истины и справедливости, в своём диалоге «Государство» (Πολιτεία, 360 г. до н.э.) взирал на рабство с тем же невозмутимым спокойствием, с каким мы взираем на погоду: оно просто было. Позже, в «Законах», он и вовсе договорился до того, что подчинение низшего высшему — это акт почти милосердный, своего рода услуга, которую господин оказывает рабу, избавляя того от бремени принимать решения. Поистине, нет ничего более жестокого, чем философ, решивший облагодетельствовать человечество.

Затем явилось Христианство. Оно принесло миру Благую Весть, но забыло приложить к ней инструкцию по отмене рыночных отношений на людей. Апостол Павел красноречиво проповедовал равенство всех во Христе, но не сказал ни одного слова осуждения рабства. Он так же, как и Платон, считал рабство данностью общества и просто советовал рабам смиряться и терпеть. Его советы рабам вполне могли бы украсить методичку по дрессировке домашних животных. Однако какое же может быть «равенство всех во Христе» когда одни христиане продают других на рынке как скот или вещи?

Восемнадцать столетий христиане умудрялись одной рукой держать Евангелие, а другой — проверять зубы у ближнего своего на невольничьем рынке. Это противоречие было столь вопиющим, что его просто предпочитали не замечать; в конце концов, вера тем и хороша, что позволяет нам верить в две противоположные вещи одновременно, не теряя при этом аппетита.

Даже авторы великих Утопий, эти профессиональные мечтатели, не смогли вообразить мир без жёсткого принуждения. Невероятно умный гуманист Томас Мор, чей католицизм был столь же безупречен, как и его латынь, описал остров Утопия2, на котором чёрные работы выполняли рабы. Следуя Платону, он мог бы написать ещё немало глубокомысленных сочинений. Однако, по иронии судьбы, его святую голову отделил от тела топор другого благоговейного христианина — английского палача.

Католический монах-доминиканец Томмазо Кампанелла в своём «Городе Солнца» (1602) пошёл гораздо дальше Платона и Томаса Мора. Рабство он отрицает, но в его «идеальном обществе» принуждение носит тотальный характер. Регулирование личной жизни доведено до крайности: деторождение полностью контролируется должностными лицами, чтобы получить наилучшее потомство, наподобие улучшения пород собак и лошадей; половое общение разрешается только по приказу; институт семьи полностью ликвидирован, а жёны и дети общие. Видимо, для утописта рай — это место, где за вами постоянно кто-то присматривает и контролирует каждый шаг.

В эпоху Великих географических открытий (XV–XVII вв.) христиане искренне считали, что несут блага технического прогресса менее развитым народам. Однако они требовали за это настольно неадекватную цену, что фактически их миссионерство превращалось в открытый грабёж под благим предлогом.

Лишь во второй половине XIX века туман в головах начал понемногу рассеиваться. Рабство было отменено почти одновременно в Российской империи (1861) и в США (1865) и постепенно в других странах. Но это произошло не из-за внезапного приступа коллективной совести, а из-за того, что совесть наконец-то совпала с бухгалтерской отчётностью. Рабство в США пало не потому, что северяне читали Библию прилежнее южан. Президент Линкольн был достаточно честен, чтобы признать, что его главнейшая задача в этой борьбе — спасти Союз [США], а не спасти или уничтожить рабство.

Индустриализация северных штатов сделала рабский труд неконкурентоспособным. Человек, лишённый личного интереса к качеству своего труда, — это самая дорогая деталь в механизме прогресса: раб либо сломает сложный станок, либо сбежит вместе с чертежами. Северу нужны были мозги, а не просто спины, а мозги, как известно, отказываются работать в неволе. Также северянам было важно защитить свои рынки от английских конкурентов. Южные же штаты были вполне довольны текущим положением дел. Их логика была проста: продадим хлопок (на тот момент для его производства рабский труд был приемлемым) — остальное купим дёшево у англичан. Конфликт был неизбежен. Но и после отмены физического рабства оно ещё оставалось (и местами остаётся до сих пор) в латентном виде экономического рабства.

Сегодня история сделала новый изящный виток. В XXI веке технический прогресс требует от нас свободы столь радикальной, что старые модели эксплуатации начинают выглядеть как неуклюжий антиквариат. В науке, IT и творческих индустриях кнут окончательно потерял свою магическую силу. Креативность — это не нефть, её невозможно извлечь давлением. Если программист или учёный чувствует себя ресурсом, а не свободным творцом, он выдаёт посредственный результат, а посредственность в мире высоких технологий — это синоним банкротства. Свобода превратилась из философской категории в условие выживания бизнеса. Кодекс чести и высокие стандарты жизни сегодня — это не благотворительность, а единственный способ удержать в компании тех, чьи идеи стоят дороже золотых приисков.