Константин Станюкович – Откровенные (страница 13)

— Я, конечно, не виню Бугаева… Семья его, действительно, в отчаянном положении, и он…

— А я теперь положительно благодарен Бугаеву. И в доказательство дам ему место… Скажите ему об этом, — перебил Павлищев, испытывая желание явить перед Марьей Евграфовной свое великодушие, — пусть приходит ко мне в департамент…

Молодая женщина промолвила:

— Вы делаете большое благодеяние для его семьи…

— Я это делаю ради нашей встречи, Марья Евграфовна… Верьте, я никогда не сомневался в вашей гордости… Сегодня еще был у меня ваш брат и говорил, что вы никогда и не думали дать весть о себе… Я вас понимаю. Я так тяжко виноват… И какой славный ваш брат и как он похож на вас наружностью… Так же, как вот этот бедный мальчик на своего отца! — прибавил вдруг тихо Павлищев, взглядывая на Васю.

— Да, он похож, — прошептала Марья Евграфовна и задумалась.

— Я слышал, вы хотите делать ему операцию.

— Не решаюсь еще…

— Позвольте мне помочь в этом… Я приглашу лучшего хирурга…

— Благодарю вас, не надо…

— Вы не хотите принять даже такой услуги?

— Я уже была у хирурга, у профессора, и уже уговорилась с ним… На-днях надо решиться…

— Говорят, операция пустая.

— А все-таки…

— А ты, Вася, не боишься операции? — вдруг обратился Павлищев к мальчику.

— Не боюсь, если мама будет со мной.

— Буду, всегда буду! — нежно проговорила мать и с какой-то особенною порывистостью поцеловала его.

— Молодец, что не боишься! — похвалил Павлищев и ласково поманил ребенка к себе.

Но тот, по видимому, не имел ни малейшего желания подойти к незнакомому человеку, да еще напугавшему мать. И он не отвечал на зов.

— Не бойся, Вася. Этот дядя добрый! — взволнованно проговорила Марья Евграфовна.

Несмотря на слова матери, мальчик не трогался с места и еще крепче прижался к ней.

— Он в меня… застенчивый! — вымолвила мать, точно извиняясь за сына.

И странное дело! Хотя Павлищев и не испытывал в эти минуты никакого нежного отцовского чувства и, вообще, не особенно любил детей, тем не менее этот ребенок, столь похожий на него, возбуждал в нем невольное участие. Ему хотелось приласкать этого сироту без отца.

Вообще его превосходительство как-то размяк и был в великодушном настроении духа, чему, надо думать, не мало способствовало и успокоение относительно возможности какого-либо скандала, и все еще тлевшая привязанность Марьи Евграфовны — он это видел — и ее красота.

Положительно, она хорошенькая — эта небольшая женщина с крепкими упругими формами, с девической талией и ребяческой робостью. А главное, в ней есть эта свежесть, этот аромат южных степей и какая-то девственная целомудренная стыдливость неиспорченной женщины. И столько глубины в этих больших кротких глазах, опушенных длинными ресницами. И в то же время какая наивность! Видно было, что жизнь со всеми ее лишениями нисколько не загрязнила ее и оставила чистой, чего Павлищев никак не предполагал.

Давно уж он не встречал ничего подобного в своих любовных петербургских авантюрах и с дамами полусвета, и с дамами, так называемыми, «порядочными» ничего подобного.

И в голове Павлищева внезапно явилась шальная мысль:

«Не начать ли с ней опять!? Отличная была бы любовница. Преданная, любящая и простоватая!»

Но ему вдруг стало самому совестно этой мысли. Ведь тут должна быть одна любовь, и к чему может привести эта связь!? Невозможно же ему жениться на Марье Евграфовне. Не такая ему нужна жена в его положении! Он женится на Трифоновой с миллионом в придачу!

Но он все-таки решил поразить Марью Евграфовну и уже в голове его был определенный план того, что он для нее сделает.

С особенным интересом стал он расспрашивать об ее прошлой жизни, об ее настоящем и надеждах на будущее, и Марья Евграфовна, подкупленная ласковостью Павлищева и, главное, воспоминанием о своей прежней любви, с кроткой доверчивостью стала рассказывать свою историю, деликатно опуская в ней те ужасы лишений, которые она перенесла, чтобы не смущать Павлищева.

Сперва ей было трудновато, но потом ничего, легче. Она получила место и живет теперь, не нуждаясь, в Харькове. Спасибо добрым людям, устроили ее.

— А я думал, что вы вышли замуж! — заметил Павлищев.

— И не собиралась.

— Но женихи, конечно, были? Должны были быть!

— Положим, были, — застенчиво краснея, говорила Марья Евграфовна, — но я не рискнула выйти замуж.

— Отчего?

— Отчего? — переспросила молодая женщина и удивленно повела взглядом на Павлищева, словно изумляясь, что он не понимает «отчего». — Я не хотела делить привязанности между мужем и… вот им!.. — прибавила она, указав движением головы на мальчика. — И, наконец…

Она на секунду остановилась и промолвила:

— И, наконец, мужчины не всегда прощают прошлое… Ребенок мог быть живым укором…

Павлищев слушал, опустив голову. Сколько самоотвержения было в этой женщине. Сколько сделал он ей зла. И ни одного упрека, ни единого слова негодования, и никаких притязаний!

— Послушайте, Марья Евграфовна, — заговорил он, — поправить прошлого, разумеется, нельзя, но искупить его никогда не поздно…

— Чем искупить?.. Я ничего не прошу…

— Но я прошу вас позволить мне исполнить хоть долю своих обязанностей. Позвольте мне быть полезным вам?..

— Мне ничего не надо! — строго, почти брезгливо, вымолвила Марья Евграфовна.

— Но ему…

Чувство матери взяло верх над гордостью женщины, и она ничего не сказала.

— Я пока могу положить на имя мальчика десять тысяч и доставлю билет вам… И кроме того, не лишите меня возможности примириться с совестью и позвольте взять заботу об его воспитании на себя… Я буду высылать вам для этой цели тысячу двести рублей в год, по сто рублей в месяц… И еще просьба: разрешите мне иметь когда-нибудь вести о вас и о нем…

— К чему?

— Чтоб я не терял больше вас из виду…

Марья Евграфовна была переполнена благодарностью за сына и с глазами, полными слез, протянула руку Павлищеву. Тот ее крепко пожал и поцеловал.

— Я не ошиблась в вас… Вы добрый человек! — проговорила, вся умиленная, Марья Евграфовна.

И это выражение чувства необыкновенно тронуло Павлищева.

Прощаясь, он получил разрешение навещать Марью Евграфовну, пока она будет здесь, и поцеловал Васю, обещая ему в следующий раз привезти игрушек.

Когда его превосходительство ехал от Марьи Евграфовны в департамент на своем рыжем рысаке, он был в самом умиленном настроении и сознавал себя вполне добрым и порядочным человеком, совершенно загладившим свою «ошибку молодости».

«В самом деле, многие ли поступили бы так благородно и великодушно, как он?»

«И что за свежесть в этой женщине и как она хороша!» — мысленно проговорил он, подъезжая к, департаменту.

X

В департаменте Павлищев пробыл, по обыкновению, до седьмого часа вечера и, разумеется, не имел ни одной свободной минуты времени. То он принимал по спешным делам просителей, радовавшихся, если могли урвать у него пять, десять минут свидания, то выслушивал доклады начальников отделений, то пробегал разные заказанные им записки и проекты, то подписывал бумаги, то его требовали к министру, то звали в комиссию.

И департамент со времени назначения Павлищева был просто неузнаваем. Прежнее сонное царство вдруг, казалось, ожило и в нем закипела захватывающая дух деятельность, точно господа чиновники со своим энергичным директором во главе вдруг решили наверстать целые годы бюрократической лени и показать всепожирающую деятельность. Все в этих высоких комнатах, где — давно ли? — больше занимались разговорами и куреньем папирос — суетились, спешили, словно бы находясь на военном положении. Всем было «некогда», все имели возбужденный, слегка, ошалелый вид, далекий от того бюрократического равнодушие, которое говорило, что дело — не волк, в лес не убежит… Одним словом, в департаменте, как свидетельствовали в те отдаленные времена многие газеты, «царило оживление и кипела неустанная работа, говорившая о том, насколько вносит дух живой такая молодая и свежая сила, как недавно назначенный на видный пост директора департамента С. И. Павлищев».

После этих оптимистических строк прибавлялось следующее задушевное желание либерального автора:

«Ах, побольше бы таких образованных, энергичных, молодых сил, — и, с Божьей помощью, Россия зашагает могучими шагами. Довольно нам иметь директоров департаментов, хотя и благонамеренных, но геморроидальных, косноязычных и тугоухих стариков, не всегда разбирающих „нам пишут“ или „мы пишем“. Пора давать дорогу, молодым, полным жизни людям, которые сумеют внести и свет, и дух живой в наш заржавленный бюрократический механизм и отлично знают не книжные теории, а жизнь».

Оставим гиперболические красоты и несколько либеральный тон дифирамба на ответственности редакторов, похваливших на своем веку, глядя по обстоятельствам, и «маститых мужей, умудренных опытом», и «молодые, свежие силы», и не станем разбирать, насколько ошалелый вид департаментского чиновника и его внезапное превращение из человека 20 числа в какого-то самоотверженного раба всепожирающей деятельности, принес в эпоху нашего рассказа существенную пользу той многомиллионной массе, которая пребывала в невежестве. Но справедливость летописца обязывает, однако, заметить, что к седьмому часу вечера, после дня беспрерывной спешки, суеты и беготни, и сам виновник этого «оживления», его превосходительство, Степан Ильич Павлищев, и его два помощника, и все подчиненные по справедливости чувствовали себя вполне исполнившими свой долг перед отечеством и были утомлены и голодны. Особенно радовались концу занятий те маленькие чиновники, для которых «могучие шаги» газетчиков, как это ни предосудительно, не представляли ни малейшего интереса ни относительно карьеры, ни относительно увеличения оклада. И они с веселой стремительностью бросились из департамента, когда, наконец, Павлищев уехал обедать к Донону, отправив курьера к себе домой с туго набитым портфелем, в котором лежало довольно-таки будущего счастья для отечества в виде разных проектов и мероприятий из недр департамента…