Константин Станюкович – Черноморская сирена (страница 9)

— И я хочу.

Оверин наклонил голову в знак благодарности.

— Мне кажется, что вы интересный человек… Кажется, — повторила она, подчеркивая это слово. — А я люблю сколько-нибудь интересных людей. Их так вообще мало. Все по одному шаблону и говорят они одно и то же.

Понижая голос и слегка нагибаясь к Оверину, она прибавила:

— Среди этих… один Родзянский интересен… Но и он…

Она на минуту остановилась и докончила громко:

— Кажется, из влюбчивых.

— А вы таких боитесь?

— Я никаких не боюсь! — презрительно щуря глаза, промолвила Марианна Николаевна.

— Так что же?

— Надоедают… А вы, Дмитрий Сергеевич, влюбчивы? — неожиданно спросила она. — Я слышала, что писатели влюбчивы… Верно, для изучения?..

— Грешен! — виновато отвечал Оверин.

— Ну, вот! Значит и с вами будет скучно. А я думала, вы хоть будете исключением… Тогда я беру свое слово назад.

— Какое слово?

— О продолжении нашего знакомства.

— Вы так уверены, что я в вас влюблюсь?

— Если в вас мало рассудка, почти уверена.

— Но я постараюсь не влюбиться! — смеясь проговорил Оверин.

— Даете слово?

— Даю!

— Тогда милости просим ко мне в Ялту… Поближе познакомимся и, быть может, сделаемся приятелями… Вы не будете мне говорить то, что говорят все, и я не буду тешиться над вами… Как бы я этого хотела! — горячо и искренно прибавила она.

Завтрак затянулся до двух часов. После шампанского явилось еще более приподнятое настроение. Оверин рассказывал о прошлогодней поездке на Кавказ и всех увлек своим талантливым рассказом. Он так художественно и красиво описывал природу, давал несколькими штрихами такие мастерские и меткие характеристики людей, что все слушали с восторгом, не замечая преувеличений увлекающейся натуры Оверина. И лицо его в эти минуты было такое выразительное, в нем было что-то такое наивно-детское, что Марианна Николаевна, взглядывая на него, видимо была заинтересована.

Оверин совсем забыл, что обещал Вавочке быть к часу, и чувствуя, что на него обращено общее внимание и что Марианна Николаевна слушает его с интересом, продолжал говорить. Словно бы опьяненный присутствием Сирены и инстинктивным желанием ей понравиться, увлеченный сам своими речами, он вдохновенно сыпал остротами, меткими сравнениями, блестящими метафорами.

Он кончил, и когда заговорили инженер и моряк, сразу почувствовалось то, что бывает, когда после хорошего артиста начинает играть бездарность. Марианна Николаевна почти не слушала никого. Разговор скоро оборвался.

— Дмитрий Сергеич! А, ведь, половина третьего? — проговорил, улыбаясь, Родзянский.

— Половина третьего? — машинально повторил Оверин.

— Нас, ведь, ждут… Мы обещали быть в час.

Оверин вспомнил о Вавочке и покраснел.

— Кто вас ждет, Дмитрий Сергеич? — спросила Марианна Николаевна.

— Одна знакомая… Мы вместе ехали из Петербурга… Родственница.

— Так идите, господа… А я думала, мы поедем за город.

— Что-ж, я с удовольствием…

— Нет, нет… Не следует заставлять себя ждать… Идите… идите, Дмитрий Сергеич.

И Оверин сконфуженно встал и начал прощаться.

— Когда же увидимся? — спросила Марианна Николаевна, пожимая Оверину руку крепко, по-английски. — Вечером на бульваре?

— Непременно.

Он заплатил свою часть инженеру и вместе с приятелем вышел из ресторана.

— Ну что, готовы? — спросил Родзянский.

— Готов! — отвечал Оверин и прибавил: — Какая прелесть эта Сирена!

— То-то, я вам говорил… Но только не думайте, что победите ее.

— Я ничего не думаю… И какое мне до этого дело. На нее молиться можно!

Родзянский насмешливо улыбнулся и сказал:

— А теперь надо придумать, почему мы опоздали!

— Очень просто… заболтались с старым приятелем… А с Сиреной встретились на улице, и вы меня ей представили… Всего пять минут говорили… Так, что ли? А то Варвара Алексеевна будет в недоумении завтра на пароходе, когда увидит, что мы знакомы… Надо теперь ухо востро… События усложняются! — весело говорил Оверин.

И когда приятели вошли в гостиницу, Оверин шепнул:

— Голубчик… Не уходите скоро… Посидите вместе у нас и отвлеките Варвару Алексеевну чем-нибудь. Ухаживайте за нею. Будьте добрым товарищем.

VI

Юпитер, большой, роскошно отделанный пароход, один из тех щегольских, казовых пароходов Русского общества пароходства и торговли, которые делают крымские и кавказские рейсы, в исходе одиннадцатого часа утра, согласно расписанию, пришел из Одессы в Севастополь и стал, ошвартовавшись, у пристани, рядом с Графской.

Пассажиров, особенно классных, было порядочно. ехали целые семьи, было несколько мужчин, но преобладали одиночки-дамы, средних и пожилых лет, молодящиеся, туго затянутые в корсеты, подмазанные и с подведенными, беспокойными глазами.

Начиналась весенняя тяга в Крым и на Кавказ из разных углов России — преимущественно из Москвы — и больных, и здоровых, и ищущих отдыха на лоне южной природы, и любительниц верховой езды и катания на лодках с татарами-проводниками, и пожилых, но пылких сердцем, искательниц глухих уголков в Крыму, где так удобно, вдали от супругов, наслаждаться идиллией вдвоем с мифическими юнцами-племянниками, исполняющими добросовестно обязанности поклонников за стол, квартиру и небольшие карманные деньги.

На Юпитере только-что позавтракали, и многие пассажиры спешили воспользоваться двухчасовой стоянкой парохода, чтобы съездить осмотреть Севастополь, манивший с палубы своей красотой.

На небольшом, узком и тесном пространстве владений Русского общества, — маленькой пристани и узкого, огороженного несколькими постройками, крутого подъема, ведущего на улицу, — толпились пассажиры, встречавшие родственники и знакомые, и просто глазеющая публика, и босоногие, одетые в рвань, черномазые цыгане-носильщики, которые таскали ручной багаж пассажиров, остающихся в Севастополе, и большие сундуки и корзины из багажного пакгауза. Тут же, увеличивая тесноту, стояли извозчичьи коляски и ломовые дроги.

Вместе с лязгом паровой лебедки, выгружающей из трюма багаж, на этом тесном дворике агентства шел говор, раздавались мужские окрики, испуганные восклицания дам, боявшихся, что носильщики унесут багаж, и, разумеется, порой в воздухе стояла энергическая ругань, приправленная вариантами местного жаргона.

И над всей этой обычной сутолокою русской толпы — чудное бирюзовое небо с нависшим раскаленным шаром ослепительного и жгучего южного солнца.

— Экое свинство! Даже порядочной пристани не могли устроить!

Это восклицание, полное желчной раздражительности, вырвалось у какого-то долговязого, как цапля, и худого, как спичка, высокого господина, лет за тридцать, по всем признакам петербуржца и чиновника, которого чуть не угодило оглоблей ломовых дрог по голове.

Одет он был по последней моде и весьма элегантно. Еще на пароходе этот долговязый господин обращал на себя общее внимание и корректностью, и либеральными разговорами о том, как хорошо путешествовать по Европе и как трудно правительству, при всем желании, упорядочить нравы в провинции, и своим безукоризненным костюмом.

На нем был кургузый, открытый вестончик стального цвета, под которым жилета не было, а только туго-накрахмаленная, гофрированная, батистовая цветная сорочка, спускавшаяся книзу широкою складкой, по-матросски. Светлый галстук, перехваченный кольцом, с длинными концами, охватывал маленький стоячий воротник. На тонких бедрах был черный шелковый широкий пояс, из-за которого виднелась цепочка часов. На маленьких ногах — желтые башмаки. На коротко остриженной голове — панама. В руке, облитой лайковой перчаткой, тоненький зонтик-aiguile.

И вдруг — оглобля у самой шеи, благоухающей духами!

— Куда лезешь, каналья! Стой, мер-р-рзавец… Ах ты…

Однако, изящный джентльмен во время удержался и не докончил площадного ругательства.

Впереди, повиливая бедрами, шла довольно миловидная брюнетка-пассажирка.

Возчик-хохол хладнокровно осадил дроги и наставительно заметил:

— Тоже лезет под оглоблю… Мазепа и есть!

А петербургский чиновник снова повторил, нарочно громко, чтобы слышала брюнетка: