Константин Станюкович – Черноморская сирена (страница 3)

Счастливый и польщенный, что ради него Варвара Алексеевна оставила мужа, Оверин молился на свою «мадонну». Каких только совершенств не находил он в ней! Каких только клятв не расточал он! Каких только стихов он не подносил ей!

Первые шесть месяцев были каким-то безумным сплошным праздником для них. Они почти не разлучались. Оверин забросил работу, забыл всех знакомых и с утра приезжал к Вавочке с букетом цветов. Он имел состояние и безумно тратил деньги, чтобы доставить удовольствие любимой женщине. Завтраки, обеды и ужины в лучших ресторанах, театры, концерты, коляски, тройки, цветы.

И все это их тешило.

Прошли эти месяцы и Оверин стал охладевать. Безумная чувственная страсть притупилась, а вместе с нею проходила и любовь. Оставались только привычка, чувство благодарности за ее любовь и неприятное сознание нравственного обязательства. Как водится, вместе с охлаждением, к Оверину вернулась способность наблюдения: он стал замечать в Вавочке те недостатки, которых, ослепленный, прежде не замечал. Красота «мадонны» теперь казалась несовершенной: и веерки на висках, и морщинки на лбу, и слегка подведенные глаза, и подкрашенные брови теперь обратили на себя внимание Оверина. И все прежние совершенства оказывались преувеличенными. Вавочка теперь представлялась Оверину властолюбивой, хитрой и чересчур ревнивой женщиной, пытавшейся забрать любимого человека в руки.

Она требовала, чтоб Оверин всецело принадлежал ей и нигде не бывал без нее и нередко говорила о жертве, какую она для него принесла, и эта «жертва» смущала Оверина. Неблагодарный, он частенько теперь думал, что было бы лучше, если бы Вавочка не приносила жертвы и не бросала мужа. Тогда куда легче было бы увильнуть, а теперь?..

Это, впрочем, не мешало Оверину позволять себе маленькие увлечения и коротенькие романы, хранимые в тайне от Вавочки, но Вавочка имела способности сыщика и ловила, случалось, Оверина на первой главе, обрывая своим вмешательством продолжение дальнейших глав.

— Дима! Опять?

Но Дима, разумеется, не будь дурак, с необычайною смелостью отрицал факты и, стараясь выпутаться из сетей, давал самые невероятные объяснения на счет писем и телеграмм, попадавших какими-то судьбами в руки Варвары Алексеевны.

Но глаза его выдавали. Они как-то растерянно, по-детски смотрели на Вавочку, точно просили оставить в стороне щекотливый вопрос и сам он имел вид влопавшегося школьника, втирающего очки учителю.

И ему «попадало».

После: «Дима… Опять?» — следовала хорошая порция негодования и упреков и нередко истерических припадков.

Надо отдать справедливость Оверину. Он был чувствителен к женским слезам и умел как-то скоро и ловко успокаивать истерики. Он клялся, что любит только одну Вавочку, и так горячо и страстно целовал Вавочку, что та скоро приходила в себя и, с радостными слезами, вся закрасневшаяся и счастливая, прощала Диму и будто верила его невинности, хотя в душе и была убеждена, что он лгал, отрицая свою вину.

В последнее время сцены сделались чаще и отравляли жизнь. Оверину приходилось несосветимо врать, уверяя Вавочку, что он ни в чем перед нею не виноват. Он стал реже ходить, объясняя, что занят работою, но о разрыве не смел и думать.

Имел ли он право бросить женщину, которая многое принесла в жертву ради любви к нему? И, наконец, несмотря на недостатки Вавочки, он все-таки привязан к ней.

Тихое покачивание вагона успокоило нервы Оверина.

«В чем, однако, я попался… Интересно узнать!»

Оверин мысленно произнес эти слова и, стараясь вспомнить, в чем он попался, что Вавочка вдруг рассердилась, заснул, так и не вспомнив своей вины.

Не вспомнил он ее и проснувшись в Химках, и когда поезд пришел в Москву. По недовольному лицу Вавочки и по ее сухой встрече он чувствовал, что вина за ним немаловажная, и проведя свою спутницу в вокзал, занял угловой отдаленный стол, велел подать кофе и сел напротив Вавочки, имея в лице выражение несправедливо обиженного человека и едва уловимую улыбку в глазах.

«Начинайте, но только поскорей!» — просили, казалось, эти ласковые, мягкие и в то же время лукавые глаза, наблюдавшие незаметно Варвару Алексеевну, плохо выспавшуюся, с дурным цветом лица и потому, вероятно, еще более раздраженную.

Варвара Алексеевна не заставила долго ждать.

Она огляделась, — вблизи никого не было, — и проговорила:

— Вам не стыдно? И вы, конечно, отлично спали ночь?

Варвара Алексеевна усиленно подчеркивала: «вы».

— Но объясните, ради Бога, в чем дело?

— Вы не догадываетесь?

— Честное слово не догадываюсь.

— Какой же вы… бессовестный! Вчера, когда мы ехали на вокзал, говорили вы, что не виделись с этой певичкой Востроглазовой.

«Вот оно что!» — подумал Оверин и ответил.

— Говорил и, конечно, не видался. Раз как-то, дня два тому назад, я, правда, встретил ее на улице.

Тогда Варвара Алексеевна вынула из своего маленького дорожного мешочка измятый исписанный листик почтовой бумаги и, передавая Оверину, промолвила:

— А это что?

Оверин пробегал письмо к нему, принесенное на квартиру Варвары Алексеевны перед самым отъездом на вокзал. Варвара Алексеевна, по почерку догадавшаяся, что письмо от женщины, спрятала и прочла, как только вошла в вагон. Письмо было уличающее, полное благодарных и довольно подробных воспоминаний о проведенном времени после театра.

«Ловко влопался!» — подумал Оверин и мысленно обругал певичку и за обстоятельное воспроизведение горячих поцелуев, и за глупость посылать письма на квартиру Вавочки.

И, улыбаясь своею чарующею улыбкой, виновато проговорил, небрежно разрывая письмо:

— Ну, что-ж? Ну, положим, ужинал. Ну, положим, даже поцеловал раз, другой. Так, ведь, это пустяки, о которых и не стоит говорить такой умнице, как вы. Вы знаете, что истинно люблю я только одну вас.

Оверин пожалел, что нельзя было немедленно же прибегнуть к доказательствам и расцеловать Вавочку, и потому предусмотрительно прибавил:

— Я постараюсь достать отдельное купе и мы поговорим. Я расскажу вам, какое у меня знакомство с этой певичкой, и вы убедитесь, что я не виноват, как вам кажется. Право, совсем не виноват. Несколько поцелуев после шампанского. Самый невинный флирт.

— Воображаю! — брезгливо промолвила Варвара Алексеевна.

— Клянусь вам! Да мы и не одни были!

— Не одни? — подозрительно кинула Вавочка.

— С нами ужинал Белобрысов! — внезапно соврал Оверин и прибавил: — можете спросить у него!

Надо полагать, что Варваре Алексеевне очень хотелось верить Оверину. Вместо того, чтобы, после таких двусмысленных объяснений, поговорить с ним «серьезно», как собиралась, она вдруг смягчилась и тихо, с грустным видом, промолвила:

— Ах, Дима, Дима! Как ты меня терзаешь последнее время. Пожалей свою Вавочку!

Оверин мгновенно просветлел, что горизонт очистился. Он не любил, чтобы на него дулись.

И он так искренно обещал больше не терзать Вавочки, так ласково-вызывающе смотрел на нее. что Вавочка простила Диме и, протянув ему обе руки, выразила удовольствие, что от Москвы они поедут вдвоем.

— А то одной так скучно. И дамы все какие-то не интересные, Дима.

Весело болтая о том, как должно быть хорошо теперь в Крыму, как уединенно поселятся они в Алупке, Мисхоре или Ялте, как отлично будет заниматься Дима, — они выпили кофе. Кондуктор объявил, что передаточный поезд скоро идет на станцию «Курск», но они теперь решили приехать на станцию на извозчике, предварительно позавтракав в Эрмитаже. Оверин пошел справляться об отдельном купе до Севастополя, а Варвара Алексеевна пошла в дамскую комнату тщательнее заняться своим туалетом. Минут через пятнадцать она вернулась свежая и цветущая под вуалеткой и крепко пожала Диме руку, узнавши, что он купил отдельное купе. Через несколько минут они уже ехали на отличном лихаче в город.

III

Чудным ранним утром поезд подходил к Симферополю.

Оверин только что проснулся, разбуженный лучом солнца, проникшим из-за опущенной шторы. Он потянулся, не зная, спать или бодрствовать, взглянул на крепко спавшую Вавочку с предусмотрительно накинутым поверх лица платком (лица во время сна не всегда привлекательны), заглянул сквозь штору на ослепительный пейзаж и вышел на платформу.

Оверин жадно вдыхал чудный, полный острой свежести, воздух раннего майского крымского утра и любовался дивным пейзажем. Налево мелькали деревни, поля с яркою зеленью, сады с цветущими черешнями, сливами, яблоками и грушами, и от этих бело-розовых деревьев неслось благоухание. А далее виднелись цепи гор с их верхушками, подернутыми золотистой дымкой. Над другими вершинами носился туман.

И над всем этим медленно поднималось ослепительное солнце по бирюзовому безоблачному небу, заливая блеском сады, поля и деревни.

— Какая прелесть, — невольно воскликнул Оверин, любуясь южной природой и чувствуя какую-то бодрящую жизнерадостную силу в своей груди.

Он вспомнил про Петербург, про эти острова, сырые и холодные, и как хорошо казалось ему здесь. Какая прелесть эти серебристые тополя, эта тонкая, нежная листва акаций, готовых цвести. Что за воздух! Что за виды!

Раздался свисток. Поезд приближался к станции.

Оверин вернулся в вагон и заглянул осторожно в купе. Его спутница крепко спала. Он не хотел ее будить, и один вышел на станцию, чтоб выпить стакан чаю.