Константин Соловьёв – Слуга Смерти (страница 23)

— Удачной беседы, Шутник, — бросил Рихард вслед. — Если господин попадется неразговорчивый, зови меня, у меня по их части опыт значительный.

Я поблагодарил, хотя и знал, что услугой этой не воспользуюсь. Моего «господина» не разговорят и сорок тоттмейстеров за неделю, ведь нельзя разговорить того, кто превратился в пустую оболочку, служившую ранее футляром для разума. Кости, подсыхающая кровь, требуха — все это никчемный сор, если нет главного.

«Тогда чего идешь? — спросил я сам себя. — Если знаешь, что ничего не отыщешь? Может, прав был Макс, может, это и в самом деле надежда, рожденная отчаяньем и безысходностью? Как глупо!»

— Почему он назвал вас шутником? — спросил Петер, прервав ход моих, не слишком-то веселых мыслей. Тем не менее я не был ему благодарен. Дурное воспитание и неуважение к взрослым — не те черты, которые я ценил в молодежи.

— Неважно. Поменьше болтай.

— Хорошо, господин тоттмейстер, — он действительно замолчал.

Стоило войти внутрь, как пахнуло характерным для этих мест запахом — чем-то удушливо кисловатым, резким и подгнившим. Точно перед лицом хлопнуло тронутое некрозом огромное плотное крыло мертвой птицы. Этот запах не душил, он пробирался внутрь, собирался где-то в глубине легких и оставался там мутной застойной жижей, от которой возникало скорое желание вывернуть наизнанку желудок. Запах навевал мысли о нелицеприятном — о каких-нибудь полуразложившихся трупах, слизкими бурыми бурдюками возлегающих на столах, о едких растворах и отвратительного вида инструментах, но я в очередной раз уверился в том, насколько этому запаху не отвечала окружающая обстановка. Все было чисто, ухожено, стекло сияло, медные ручки точно начищали ежечасно, даже мебель была относительно новой и приличной.

— Господин тоттмейстер? — дежурный внимательный юноша с аккуратными усиками вежливо склонил голову. Он ничуть не удивился, да и не странно — это было единственное место в городе, где появление тоттмейстера не вызывало ни у кого удивления.

— Курт Корф. Мне нужно тело. Найдено третьего дня на Стромштрассе, — добавлять не было нужды, не так уж часто в том районе случались удачные находки такого рода, но я все же закончил. — Мужчина, размозжена голова и колотые раны, имя неизвестно.

Дежурный кивнул и склонился над книгой, которую можно было бы принять за огромный гроссбух: страницы ее были исписаны аккуратным и убористым почерком, ровным, как в гимназических прописях. Несколько секунд он шевелил губами, а его палец медленно опускался по странице.

— Нашел, господин тоттмейстер. Неизвестный, Стромштрассе, голова… Он…

— Какая комната?

— Простите. Боюсь, вы не сможете его допросить.

— Извольте сказать комнату, — холодно отчеканил я. — Допрос — мое дело, а вовсе не ваше. Извольте заниматься своей работой, а беседы с покойниками оставьте мне!

— Простите, — он оторвался от книги. — Вы не так меня поняли, господин тоттмейстер. Тело номер семьдесят два-пятнадцать от мая сего года уже уничтожено.

— Что?

— Кремировано. Еще ночью, судя по записи. Боюсь, от него не осталось ничего, золу мы обычно ссыпаем в общую яму и…

— Но он умер два дня назад!

— Это верно.

— Он должен был лежать еще три дня!

— Приказ Ордена, — дежурный не стал уточнять, какого Ордена, но это и не требовалось — во всей Империи лишь один Орден имел право определять судьбу покойников. — Видимо, поступил еще вчера. Прошу извинить.

Я отошел от его стола; сзади уже напирали следующие: кто-то искал останки сгоревших при вчерашнем пожаре, какой-то жандарм стучал кулаком по столешнице и требовал предъявить ему висельника, привезенного из Мунде тремя днями ранее, и угрожал рапортом, за ним кто-то искал своего родственника, сломавшего шею на лестнице…

Орден?.. Но почему? Разве… Глупости какие. Орден действительно иногда приказывал сжечь тело до наступления положенного срока, но обычно к тому были причины — например, покойник умер от холеры или тифа, или же его присутствие в этом мире было необязательным в связи с поимкой убийцы. Но убийца не пойман! Кому могло прийти в голову уничтожать тело?

«Это резонно, — опять сказал я самому себе, мой внутренний „я“ иногда умел быть более рассудительным и хладнокровным, чем внешний. — Кто-то из тоттмейстеров здраво рассудил, что от мертвеца без головы толку немного, разве что держать его для разведения опарышей на рыбалку. Ты просто опоздал, только и всего».

Это было неприятно, но справедливо. Петер молча стоял рядом, не решаясь задать вопрос. Впрочем, сейчас ему, кажется, было не до вопросов — сам он был бледен, смотрел в пол и чувствовал себя определенно неудобно. В первый раз здешний запах и в самом деле способен довести до обморока.

— Эй! Извините, — я вернулся к столу дежурного. При моем появлении очередь проворно уступила мне место, позабыв и про срочно нужного родственника со сломанной шеей, и про висельника из Мунде. — Тело вскрывали?

— Конечно, господин тоттмейстер. Смерть насильственная, по порядку нужно…

— Тогда дайте мне прозектора. И быстрее. Того, кто вскрывал тело.

— Одну минуту.

Если дежурному и потребовалось больше, чем одна минута, то не намного. Прозектором оказался невысокий бритый господин в очках и старомодном костюме, на меня он взглянул без всякого удивления. Лицо его было мне незнакомо, но в этом не было ничего удивительного.

— Господин тоттмейстер?

— Одну минуту, господин прозектор, если позволите.

Он кивнул и жестом пригласил меня в кабинет, по всей видимости, свой. Здесь не было ничего такого, чего ожидаешь увидеть в мертвецкой: никаких инструментов, никаких кусков плоти, никаких склянок — лишь письменный стол, несколько книжных шкафов и пара кресел.

— Ваш ассистент? — прозектор приподнял бровь, когда за мной зашел Петер.

— Не совсем. Свидетель. Неважно.

— А интересует вас тело с Стромштрассе?

— Оно самое. Вы вскрывали его?

— Да, я. У меня есть записи, но если вас интересует что-то конкретное, спрашивайте, я еще помню детали.

Теперь надо было задать вопрос. Вопрос, которого у меня пока еще не было.

— Если можно, вкратце по всему телу.

Прозектор пожевал губами, то ли пытаясь сосредоточиться, то ли раздражаясь, — задачу я ему и в самом деле поставил необычную. Прозектор и тоттмейстер могут говорить часами, их услугами зачастую пользуются одни и те же люди, так что в профессиональном смысле некоторые называют нас коллегами. «Вкратце по всему телу» — это был странный вопрос. Однако же он не затруднил собеседника.

— Ну, тело… Мужчина, если судить по состоянию зубов, волосам и… от сорока до сорока пяти, я бы сказал.

— Сорок два.

Он поморщился, но продолжил:

— Смерть, видимо, мгновенная, проникающее слепое ранение сердечной мышцы. Нанесено спереди, лезвие прошло между ребрами.

— Все-таки лезвие?

— Конечно. Обоюдоострое, длинное, узкое. Насколько я могу судить, конечно.

— Нож?

— Нехарактерно для ножа или кинжала. Может быть, что-то вроде этого, — он указал пальцем на кортик, висевший в моих ножнах, — но сказать сложно. Можно утверждать, что бил опытный убийца: удар хорошо наведен и осуществлен с приличной силой. В случайной трактирной драке так обычно не бьют.

— Ясно.

Пока я не услышал ничего нового — все это рассказал мне Макс, это же было и в его отчете. Мгновенная смерть, отсутствие болезней, кажется, какие-то переломы в юности…

— На ноге я нашел след перелома, по всей видимости, давнего…

— Спасибо, господин прозектор, этого довольно. Я бы хотел узнать о… — я задумался, он выжидал, медленно шевеля пальцами, точно вил невидимую нить, — о чем-то необычном. Скажем так — о чем-то нехарактерном.

Он приподнял бровь:

— В каком смысле?

— В общем, господин прозектор. Может, вы заметили что-то при вскрытии, что-то такое, что показалось вам неуместным? Какую-то странность?

Он пожал плечами:

— Да что ж странного… Простите, не припоминаю. Печень увеличена, помню, но в меру — отнюдь не странность для человека такой комплекции и образа жизни… Кажется, он был бродягой? Бродяги все пьяницы поголовно. Перелом… Ах да, говорил. Хорошо сросшийся, гладкий… Трупные пятна сильно выражены, как помню.

— И что же с ними?

— Да ничего, — он растопырил пальцы так, что, будь в них невидимая нитка, непременно бы порвалась от резкого движения. — Просто пятна, вполне ожидаемые. Цвет синюшно-желтоватый, форма естественная. При пальпации остаются неизменны. Вот, пожалуй, и вся странность.

Я вскинулся, как собака, почуявшая след. След неясный, зыбкий, путанный…

— Позвольте, но ведь неизменность трупных пятен — их последняя стадия, не так ли? Вы осматривали тело тем же днем, а значит, они должны были быть свежими!

— Все верно, но только это с трудом можно отнести к странностям, которыми вы интересуетесь. Действительно, пятна показались мне застаревшими, навскидку я бы предположил, что смерть наступила сутки или двое назад, но такие случаи на самом деле иногда случаются. Особый, знаете ли, тип крови, бывает, хоть и редко. У таких тел признаки гниения выражаются сильнее и раньше. Так что я не счел необходимым ставить под сомнение заключение вашего коллеги, господина… м-ммм… Мейерса.

— Майера, — след, только что заманчиво круживший под самым носом, растворился, обратился пустым пшиком, оставив после лишь запах усталости и злости — слишком привычный запах за последние несколько дней. — Значит, это все?