Константин Соловьёв – Раубриттер (IV.II - Animo) (страница 42)

Гримберт знал.

Он видел, как пируют ангелы.

Первый же рутьер, успевший потянуться за ножом, взвыл, захлебываясь собственным криком, когда стоящий ближе всего ангел простер к нему белоснежную длань. Бледные пальцы Ангела, еще более тонкие и изящные, чем у придворных белошвеек, не озарились светом, не покрылись огненными письменами. Чуду, которое было в них заключено, не требовались примитивные эффекты, чтобы явить себя. Эти пальцы прошли сквозь разбойничий хауберк[35] беззвучно и мягко, как свет солнца проходит сквозь стекло, но Гримберт отчетливо видел, как брызжут в стороны искореженные звенья брони, а вслед за ними — мелкие осколки рутьерских ребер.

Пальцы Ангела обладали силой выпущенного в упор заряда картечи, однако при этом порхали невесомо как белоснежные голубки, успевая сделать больше движений, чем был способен распознать человеческий глаз. Рутьер с развороченной грудью еще не успел осесть, изумленно глядя на торчащие из раны обломки собственных ребер, за которыми виднелись натужно дрожащие потроха, а Ангел уже повернулся к его соседу, судорожно тянущему из ножен кинжал. Повернулся — и вновь сделал едва заметное мановение пальцами, подчиняясь которому тот мгновенно повалился в снег, хрипя и зажимая пальцами дыру на месте вырванного кадыка.

Третий оказался проворнее своих незадачливых товарищей, успел ткнуть Ангела под ребра коротким кацбальгером[36], но удар его, мощный, отточенный во множестве схваток и, без сомнения, смертоносный, не вызвал у Ангела даже стона, лишь едва заметную тень, пролетевшую по его прекрасному лику. А в следующий миг обладатель кацбальгера уже извивался ужом на земле, изломанный в таком множестве мест, словно по нему проехал груженный каменными плитами грузовой трицикл.

Гиены оправились от оторопи не мгновенно, но чертовски быстро. Все-таки они были хищниками, по-своему опытными и умелыми, быстро улавливающими те сигналы, которые вьются в окружающем эфире, а сигналов этих в кратчайший миг сделалось необычайно много.

— Руби! Руби их! Ахх-хр-р-ррр…

— Сука! На ножи!

— Гиены!

Ангелы пировали молча. Им не требовалось подбадривать себя боевыми кличами, они не испытывали нужды в грубой брани, они не смеялись в боевом упоении, не хохотали, не провозглашали проклятий и не сулили обещаний. Они просто пировали — почти беззвучно, если не считать треска кожи, легкого скрипа снега под ногами, и еще тех изумленных выдохов, что вырывались из рутьерских глоток, сопровождая в небеса выпорхнувшую из развороченного тела душу.

Они двигались в пугающе нечеловеческом ритме, не так, как двигаются существа из плоти и крови. Гримберту приходилось видеть искуснейших фехтовальщиков, сражающихся друг с другом в туринском палаццо чтобы заслужить лавровую ветвь из рук маркграфа, видел лучших в мире венецианских атлетов, демонстрирующих такие чудеса человеческого тела, что даже святые отцы после увиденного начинали сомневаться в установленных Господом рамках мироздания. Они словно и не двигались вовсе, а… Это было похоже на запись, сделанную сверхчувствительной камерой, но запись, из которой рука монтажера удалила в случайном порядке половину промежуточных кадров. И выглядело это…

Жутко.

Одним из первых сориентировался Олеандр Бесконечный. Раненный кацбальгером Ангел простер длань в его сторону, намереваясь вышибить из него душу одним прикосновением, но тот удивительно ловко отвел удар древком своего люцернского молота, отступил на полшага, присел, развернулся немного боком и…

Потрясающая ловкость, особенно в сочетании с таким громоздким оружием. Крутанувшийся вокруг своей оси молот ударил Ангела снизу в подбородок. Боек его был невелик, не чета тем тяжелым, как клювы грифов-падальщиков, боевым молотам данов, которые проламывают бронированные шлема точно пустотелые тыквы, однако удар его вышел сокрушительным. Ангел отшатнулся, но на половину секунды позже, чем следовало, и этой половины секунды хватило, чтобы его череп хрустнул, разделившись на части, точно причудливая шкатулка-головоломка из слоновой кости.

Однако под белоснежной кожей, легко сошедшей с костей без единой капли крови, не обнаружилось того, что Гримберт внутренне ожидал увидеть — желтоватых осколков черепа, хлюпающего мозгового вещества, черных слизистых вкраплений…

Мозг Ангела, аккуратный и розовый, возлежал не в грубой костяной чаше, как это бывает у людей, а в сложном футляре из прозрачного полимера, покрытом комбинацией вырезов, отверстий и пазов. Точно мягкая сердцевина диковинного плода, помещенная в изящную хрустальную вазу.

Чудовищная кинетическая энергия, вложенная Олеандром в этот удар, мгновенно разрушила это миниатюрное совершенство. Мозг хлюпнул, брызнув в стороны розовой коралловой мякотью, слюдяные пластины черепа беззвучно лопнули. На снег выплеснулось немного крови, но не алой или багрово-синей, а сероватой, сгущенной, точно хлопья подкисшего молока.

Любое существо, чей мозг розовыми сгустками капает в снег через пролом в черепе, отказалось бы от борьбы, ощущая дыхание Создателя, но Ангел был устроен сложнее человека. Может, гораздо сложнее. Один его глаз был размозжен в глазнице, превратившись в липкий, карамельного цвета, студень, однако другой пристально уставился на обидчика, не обещая тому ничего хорошего. Однако чтобы смутить Олеандра Бесконечного ему требовалось куда более основательное чудо. Не обращая внимания на хрустящие осколки полимерного черепа под ногами, Олеандр легко, точно тростинку, крутанул свой молот еще раз, заставив его описать короткую петлю, и, прежде чем Ангел успел понять, с какой стороны ему грозит опасность, вогнал тяжелый заточенный клюв тому в висок.

Должно быть, спускаясь с облаков, слуги Господни обретают смертность. Ангел рухнул в снег, простерев обагренные чужой кровью руки.

В рычащей круговерти битвы, полнящейся треском чьих-то костей, мучительными криками и звоном стали смерть эту разглядел не каждый. Но те, кто разглядел, мгновенно воспряли духом. Ангелы, чья бы воля не послала их на этот страшный пир, все же были смертны, а значит…

Ржавый Паяц торжествующе заулюлюкал, воздев вверх свои гангренозные, наполовину состоящие из металла, руки.

— Гиены, режь! — взвыл он страшно, воздев ввысь свои скрежещущие лапы, — На ножи ублюдков!

«Смиренным Гиенам» Господь не даровал ни сверхчеловеческих сил, ни бессмертия. Однако, как и полагается хищникам, они обладали отменным чутьем на кровь. Пусть даже кровь эта была не алой, сладко пахнущей человеческой кровью, а густым бесцветным раствором, текущим в Ангельских жилах. Истерзанные, с трудом вырывающиеся из страшных объятий с пробитыми животами, оторванными пальцами и развороченными челюстями, они тратили секунду или две, чтобы сделать один-единственный вздох, и вновь устремлялись в бой, не обращая внимания на стелющиеся вслед за ними по снегу кишки. Те, кто лишился пальцев на правой руке, хватали свои шестоперы, гизармы и топоры левой. Те, кого страшное калечащее прикосновение Ангелов лишило рук до локтей, бросался в бой по-собачьи ощерившись, точно намереваясь впиться в белоснежное мясо зубами.

Это был не бой. То, что творилось вокруг «Убийцы», напоминало пиршество Ангелов, на которое ворвалась стая окровавленных, осатанело рычащих гиен. Они набрасывались друг на друга, одни всклокоченные, окровавленные и щелкающие челюстями, другие отстраненные, безликие и холодные, как мраморные изваяния. Но спустя считанные секунды они уже в равной степени были залиты кровью.

На глазах у Гримберта один из рутьеров, ухитрившись проскользнуть под смертоносной дланью Ангела, всадил тому в хребет изогнутый кинжал с пламенеющим лезвием. Ангел досадливо дернул плечом, беззвучно развернулся и… Ему потребовалось немногим более секунды, чтобы небрежным мановением ладони вбить забрало рутьерского шлема прямо тому в череп, с такой силой, что из вентиляционных щелей вперемешку прыснули в снег осколки зубов, клочья языка и кровавая пена. Удар этот, смявший и сталь и кости, казался так страшен, точно в тонких бледных пальцах был зажат невидимый боевой цеп.

Еще секундой позже Ржавый Паяц, которому хромота не мешала по-волчьи метаться между сражающихся, сомкнул свои клешни на его горле, всмятку раздавив хрупкую полимерную гортань и с хрустом выворотив голову из истекающего прозрачной кровью тела. Легко, точно та была лишь подгнившим турнепсом в крестьянском огороде.

Гримберт заставил «Убийцу» пятиться прочь. Снег под его ногами быстро превращался в хлюпающую кровавую кашу, в которой стальные ноги доспеха скользили, утрачивая надежное сцепление.

Прочь, прочь, прочь, шептал он. Прочь от этого страшного пиршества, и неважно, чьей победой оно закончится.

Он охотно закрыл бы глаза, чтобы не видеть страшных деталей, но был лишен такой возможности. У сенсоров «Убийцы» не было век, которые могли бы милосердно сомкнуться, ограждая его от тех страшных картин, которые он вынужден был запечатлеть.

Еще один Ангел осел, разрубленный почти до паха чудовищным ударом алебарды. Осел, но не выбыл из боя. Оглушительно завизжал пробегающий над его телом рутьер, чьи щиколотки тот раздавил своими ангельскими пальцами, и визжал до тех пор, пока его легкие не были вырваны из тела сквозь дыру в боку и не шлепнулись окровавленной булькающей тряпкой в снег. Возмездие пришло тотчас. Тяжелые топоры, взметнувшись над павшим Ангелом, разрубили его бледную плоть, перемешав с алым снегом, но даже четвертованный, он продолжал дергаться, бессмысленно выплескивая вложенную в него Создателем силу.