Константин Соловьёв – Раубриттер (IV.II - Animo) (страница 11)

— Вялый он какой-то, — буркнул мужской голос из дальнего угла, тяжелый и сухой, будто войлочный, — Едва ноги тащит. Кабы не сдох, щуренок…

— Вялый — это он от холода, — с готовностью пояснил другой голос. Хозяин которого, судя по шумной одышке, был обременен многими стоунами лишнего веса, — Это пройдет.

— И бледный, как сифилитичный шанкр.

— Ерунда! Видел бы ты, любезный Бальдульф, какими бледными и вялыми были кроаты под Зарой, когда мы их позиции семь лет назад в ночь перед штурмом газом залили. Славный был газ, иприто-дифосгеновая смесь, сам епископ Пьяченцы освятил, не побрезговал. Вот также само ползали, вялые как слизни и белые что Папская сутана. Потом у половины животы полопались, ну и смрад же там стоял! А остальных мы, значит, цепами…

— Смрад здесь и сейчас стоит, — отозвался первый голос, ничуть не более миролюбиво, — только от тебя самого, Бражник. Хоть нос отрезай! Опять в твоем хозяйстве что-то прохудилось, видать…

Замечание было грубым, но уместным. Атмосфера в шатре в самом деле стояла удушливая, едкая, тяжелая, точно в погребе, и Гримберт поблагодарил свой только оттаивающий нос за то, что тот пока не может разобрать и десятой доли царящих здесь ароматов. Как крысиное логово, ей-Богу! Пахло несвежей пищей, плохим маслом, плесневелым брезентом, ружейной смазкой, дешевым свечным воском, потом, еще чем-то…

Гримберт привык к тому, что в шатрах пахнет миррой, сандалом и ароматическими маслами, которые слуги заблаговременно разжигают в курильницах. Иногда еще гашишем, вином и медом от арабских сладостей, к которым был неравнодушен отец. Посторонние запахи в маркграфский шатер не допускались, несмотря на то, что шлюзами он оборудован не был, для этой цели имелись слуги и специальный распорядитель, надзирающий за протоколом даже во время боевого похода. Нечего и думать было проникнуть внутрь, будучи одетым неподобающим образом или испуская телесные зловония любого свойства.

Как-то раз, говорят, отцовские слуги не пропустили внутрь походного маркграфского шатра самого Магнебода — за то, что тот заявился, будучи одетым в пропотевший рыцарский гамбезон. Оплошность старого рыцаря была понятной — он явился прямиком с поля боя. В ту пору шло как раз одно из завершающих сражений в цепи битв, ставших известных как Проклятая Мельница, Магнебод потерял пяток верных рыцарей на минном поле, вдобавок его правый фланг крыли беглым огнем еретические полевые орудия, причиняя изрядное опустошение в рядах наступавших. Впавший в бешенство Магнебод, пытавшийся получить у маркграфа резервы и тем исправить свое отчаянное положение на поле боя, выхватил лайтер и превратил в пепел пятерых излишне настойчивых слуг разом.

— Виноват, — отозвался отдышливый толстяк, все еще невидимый в темноте, — Кажется, у меня селезенка протекла. Никак не могу законопатить чертову щель, вар ее совершенно не берет. Может, если гусиным жиром… Что до мальчишки, любезный Бальдульф, я думаю, вы же сами и виноваты. Приложили его своей ручищей, точно забойщик колотушкой, а это отрок, не годовалый бычок, вот у него мозговые жилы и полопались от сотрясения. Не удивлюсь, если у него пойдет ушами кровь и он издохнет прямо тут, у нас на глазах.

— Ударил бы сам, раз ученый! — огрызнулся его собеседник, — Ах да, я забыл, для этого тебе требовалось по меньшей мере очутиться рядом, вот только грузовые телеги, способные выдержать твой вес, вязнут в глубоком снегу!..

Толстяк обиженно засопел, но возразить не успел.

— Он точно помрет, пока вы спорите, — голос вмешавшегося в перебранку был негромким, но звучным и обладал странной мелодичностью, свойственной скорее музыкальной шкатулке, чем мужчине, — К слову, выглядит он на удивление сносно. Да, оглушен и порядком изморожен, но отнюдь не смертельно. Что скажете, моя дорогая?

К удивлению Гримберта, ответила ему женщина.

— Фенотип как будто в пределах нормы, — сухо произнесла она, — Два глаза, череп не деформирован, пальцев не больше положенного. Неплохо. Я бы сказала, даже удивительно для мест, в которых даже баронские дети частенько щеголяют жабрами или лишней парой глаз.

Если его кровь так же чиста, как и его кожа…

— Ваше мнение, госпожа блудница?

— Двести денье серебром, — спокойно произнесла женщина, — Возможно, целый флорин, если он еще не вступил в пору фертильности, такой товар у подпольных лабораторий пользуется большим спросом. Выплеск юношеских гормонов сильно сказывается на качестве донорских тканей.

Он не видел лиц говоривших, лишь едва различимые силуэты, скрытые царящим в шатре полумраком. Оттого, может быть, отчаянно вслушивался в голоса, пытаясь вообразить их обладателей. Чертовски непростое занятие. Голос женщины тоже был странного свойства. Он звучал глухо, со странной вибрацией, точно пропущенный через сложно устроенный диффузор.

— Флорин… — задумчиво пробормотал тот, что с музыкальным голосом, — Выходит, двести сорок денье?.. Немного за столь чистый образец. Готов поспорить, за вчерашний день мы истратили больше на один только порох.

— Ничего не поделать, виконт — возраст. Будь он младше на пару лет, было бы лучше. Один мой знакомый, содержатель «Аргентум Руссус[13]» из Амальфи, легко выложил бы за него в восемь раз больше.

— Какая-то секта? — осведомился толстяк, досадливо сопевший оттого, что его небрежно вытеснили из разговора, — Знавал я в Амальфи одну забавную ложу, вышедшую из бывших лукианистов, члены которой возносили молитвы, не поверите, жареной утке…

— Это не секта, — кратко отозвалась женщина, — Это публичный дом, господин Бражник. И неплохой, насколько мне известно. Его посещают многие придворные особы, даже герцоги. Инкогнито, разумеется.

Толстяк, именуемый Бражником, издал пренебрежительный смешок.

— Ну, этот-то едва ли придется кому-то по вкусу. Я думал, в Амальфи хватает своего товара.

— «Аргентум Руссус» хватает мяса для случки, — отозвалась собеседница и Гримберт вдруг ощутил, что она улыбается, — Смею заверить, на любой вкус и любого возраста. Каждую осень перед его черным входом выстраивается очередь в три арпана длиной — это окрестные пейзане, подсчитав небогатый урожай, тащат за руку своих юных отпрысков, намереваясь сдать их в обслугу, хотя бы и за бесплатно. Для многих из них это хоть какой-то шанс пережить голодную зиму. Нет, господин Бражник, у «Аргентум Руссус» в распоряжении больше мяса, чем у многих городских мясников. И куда более свежего, замечу.

— Тогда к чему…

— Этот удивительно чистый. Готова поспорить, он вскормлен на настоящей пшенице и молоке, а не на протеиновой крупе, замоченной в фонящей радиацией воде. Из таких получаются хорошие херувимы.

— Ты имеешь в виду розовощеких пухлозадых ангелочков с луками, которые…

— В «Аргентум Руссус» есть свой штат херувимов. Что-то вроде изюминки заведения. Высший шик. Для этого лучше всего подходят дети, из тех, что не вошли в пору фертильности. Специально нанятые коновалы выжигают им часть нейронов, после чего пичкают гормональными блокаторами и лошадиными дозами серотонина. А еще орудуют острыми ланцетами, возвращая их телам младенческие черты и пропорции. Через полгода из них получаются хорошенькие маленькие ангелочки, играющие друг с другом, смеющиеся и озорничающие.

Толстяк поперхнулся.

— Вот уж чего придумают господа в Амальфи… Что ж, уверен, это здорово оживляет обстановку.

— Клиенты довольны, — сухо заметила женщина, — Правда, задавленный подобного рода вмешательством интеллект остается на уровне комнатной канарейки, но едва ли это кого-то заботит. Херувимам и полагается быть беззаботными, ведь так?

— Но он…

— Да. Слишком стар и уже сформировался. Он бесполезен.

— Готов, поспорить, он из баронских сынков, — произнес кто-то, сидящий поодаль, — Здесь в округе полно таких. Их любимое развлечение, пока папашки пялят служанок в свинарнике, сколотить небольшую банду из себе подобных, заполнить под завязку боеукладку и искать приключений по округе. Разорить соседнюю деревню, расстрелять шутки ради ярмарку, вытоптать посевы…

Разбойник с мелодичным голосом, которого прочие называли виконтом, но который едва ли мог претендовать на этот титул, понимающе хмыкнул.

— Мне знакома эта порода. Такие даже до войны обычно не доживают. Тонут вместе с доспехом где-нибудь в болоте или разносят друг дружку в клочки на какой-нибудь никчемной дуэли. Если ему и суждено вырасти, он сделается раубриттером. А этого дерьма по нынешним временам и так больше, чем нужно…

— По крайней мере, за него можно получить выкуп.

— Какой? Колесо от телеги и старую шляпу?

— Кем бы ни был его папаша, он смог позволить рыцарский доспех своему крысенышу. Так что добавь по меньшей мере половину коровы.

— В таком случае я буду столь щедр, что поделюсь с тобой хвостом от нее!

— Оставьте что-нибудь и господину Олеандру!

— Скорее я поверю в дождь из розового масла, чем в то, что Олеандр Бесконечный заинтересован в выкупе! Этот святоша и верно вознамерился живым войти в Царствие Небесное!

— Тогда я претендую на его долю. И черт бы меня побрал, если я собираюсь получить меньше двух флоринов! И половину коровы можете оставить себе, может, она сможет утешить тебя, когда Орлеанская Блудница лишит тебя своей милости!

— Ты ревнуешь, Бражник? Скажи на милость! Когда ты скулишь, то делаешь столь жалок, что мне невольно хочется одарить своей милостью и тебя! Вот только незадача, даже если сумеешь найти контейнер со своим хером, наверняка окажется, что тот давно изгнил или его сожрали мыши!