Константин Соловьёв – Раубриттер (IV.I - Animo) (страница 7)

Нет, подумал Гримберт, ощущая как крепко сжатые кулаки смерзаются в острые ледяные глыбы. Ты не посмеешь. Ты…

— Это не доспех, а груда хлама, — медленно произнес отец, — Но, кажется, я понял, что ты имеешь в виду.

Магнебод кивнул ему. Он уже не ухмылялся, как прежде, напротив, сделался непривычно серьезным. По крайней мере, в таком виде Гримберт прежде старшего рыцаря Туринской марки не видел.

— Испытайте его, мессир. Дайте ему «Радетеля» и посмотрим, что из этого выйдет. Если он начнет воротить нос и жаловаться, значит, рыцарская стезя для него закрыта, это всего лишь каприз избалованного ребенка, который тщится завладеть вниманием. А если стиснет зубы и начнет учиться… Знаете, даже если бы я умел читать, в жизни не прочел бы ни одного рыцарского романа. Кропают их обычно старые скопцы, ни черта не смыслящие в военном деле. Искра, горящая в душе и пробуждающая силу, заточенную в стальном доспехе… Все это чушь собачья, годящаяся чтоб пичкать ею не в меру восторженных дураков. У меня в требухе такой искры точно нет, а может, из меня ее вырезали ваши коновалы вместе с осколками бретонских снарядов.

— Значит, испытание, мессир Магнебод?

— Испытание, господин маркграф. Я буду учить его как следует, как учили меня самого. Если станется так, что он в самом деле готов постигать эту науку, лет через пять я лично буду хлопотать, чтоб его привели к рыцарской клятве и сам поднесу к его плечу меч.

Гримберту показалось, что он сейчас заплачет. Озаренный светом «Пламенеющий Долг» сочувственно глядел на него с высоты своего исполинского роста. Если он и хотел утешить с трудом сдерживающего рыдания ребенка, то был бессилен это сделать — в его стальном теле не было рыцарской искры. А без нее он был лишь куклой — огромной вооруженной механической куклой, не более самостоятельной, чем ярмарочные марионетки.

Испытание? Гримберт стиснул зубы. Это не было ему внове.

Рыцари из прочитанных им романов часто подвергались испытаниям на своем пути, как телесным, так и духовным, призванным определить, готовы ли они встать на стезю подвига. Испытания, которые им надлежало пройти, были самыми разнообразными и изобретательными, но неизменно тяжелыми. Мессир Хильперик семь дней тащился в доспехе с поврежденной изоляцией реактора, подвергаясь ужасным мукам лучевой болезни, а когда слуги наконец вытащили его из бронекапсулы, оставил в ней почти всю свою кожу. Мессир Эйнгард по прозвищу Кельтская Смерть, оговоренный своими недоброжелателями, лишился всех титулов, земель и доходов, отчего многие месяцы вынужден был искать пропитания на городских свалках, поедая дохлых крыс и объедки. Мессир Гунольд, чье имя было занесено по меньшей мере в три чемпионские книги различных графств, в конце своей жизни так страдал от проказы, что вынужден был приказать своим слугам наглухо запаять бронекапсулу с собой внутри, добровольно заточив себя в доспехе до конца дней, и при этом совершил еще множество славных подвигов.

Если все эти рыцари справились со своими испытаниями, отчего бы юный макрграф Туринский станет роптать на судьбу? Магнебод думает, что это лишь каприз? Что ж, он докажет им всем, что его желание твердо, как закаленные пластины лобовой брони. Выдержит, чего бы это ни стоило. Пять лет — огромный, невообразимый срок, но что он значит, когда речь идет о рыцарской чести?

Он сдержал слезы. Не позволил ни единой слезинке выкатиться наружу.

Потом набрался сил и украдкой подмигнул терпеливо ждущему «Пламенеющему Долгу».

Жди меня. Обязательно жди. Нам с тобой предначертано совершить еще множество подвигов.

***

Чертов олень словно растворился бесследно в чаще, а может, Сальбертранский лес нарочно укрывал его в своих владениях, чтоб досадить самоуверенному охотнику, явившемуся без приглашения.

Дрянной лес, Гримберт проникся к нему антипатией, едва лишь «Убийца» углубился в подлесок. Неухоженный, густой, колючий, не знающий ни трактов, ни даже сколько-нибудь нахоженных троп, он сам по себе был сплошной полосой препятствий, сквозь которую приходилось продираться, иногда напролом, сквозь трещащее месиво сплетенных ветвей.

Напрасно Гримберт пытался найти на снегу следы копыт. Его глаз, даже вооруженной мощной оптикой «Убийцы», тщетно шарил по белому покрову, бессильный обнаружить хоть какие-то зацепки. Возможно, они и были, эти следы, да только чтобы найти их и прочесть требовался опыт — опыт, которого у него не было.

Он бросил взгляд на радар, чтобы определить, не отстал ли «Страж» и, конечно, выяснилось, что не отстал, держался в двадцати туазах[10] позади, как делал бы это в настоящем бою, прикрывая своего господина. Будь здесь Магнебод, он бы, пожалуй, отметил, до чего ловко доспех ведомого контролирует дистанцию и скорость, и похвала была бы заслуженной. Но сейчас Гримберта это лишь разозлило — досада от неудачного выстрела все еще жгла грудь изнутри, точно ожог.

Это же надо было так опозориться перед собственным старшим пажем!..

А ведь когда-нибудь — уже в самом скором времени — он сделается его оруженосцем, самым доверенным человеком на свете.

— Не отставай, Вальдо, — буркнул он в микрофон, — Где ты там тащишься? Этот чертов лес что чан с кашей, нырнешь — и уже не вынырнешь.

Аривальд фыркнул в ответ.

— Если тебе страшно идти одному, так и скажи.

Этого и следовало ожидать от Вальдо. Ни на йоту почтения, зато боекомплект вечно полон дурацкими шуточками. Мало того, при малейшей возможности норовит поддеть своего хозяина, и порой чертовски в этом преуспевает.

— Ну конечно, наверняка в этом лесу спряталось по дюжине лангобардов за каждым кустом! Если что-то меня и пугает, то только необходимость брести по лесу в компании болвана вроде тебя. Не отставай, говорю!

«Страж» покорно увеличил скорость. Будучи машиной легкого класса, такой же потрепанной временем старой развалиной, как и сам «Убийца», он почти не уступал тому в скорости, а при необходимости, пожалуй, мог и обогнать. Может, Вальдо и не проводил столько времени на тренировочном полигоне, как сам Гримберт, однако в искусстве маневрирования он мало чем ему уступал.

— На твоем месте, Грим, я бы боялся не лангобардов, а старьевщиков. Не удивлюсь, если они выслеживают твоего «Убийцу» уже долгие годы с намерением разобрать на гайки.

— Жаль, что ты не умеешь управляться с автоматическими пушками так же ловко, как с собственным языком!

Вальдо одними только губами издал протяжный звук. Того рода, который никогда не издает рыцарский доспех, но который иногда доносится из человеческой утробы, особенно той, что мучима несварением. Он и по этой части был мастер, Гримберт даже восхитился, на миг забыв про обиду, до того натурально у него это вышло.

— И это мне говорит человек, промазавший в несчастного оленя? Да мой брат и то стреляет лучше!

Это уже было чересчур.

— Твоему брату Гунтериху три года! — взорвался Гримберт, позабыв, что кричит в микрофон, а не в ухмыляющееся лицо старшего пажа, — Ему впору кататься по двору верхом на курице, а не в рыцарском доспехе!

— Может, и три, — невозмутимо отозвался подлец Вальдо, — Но уж с цифрами он и то разбирается получше тебя.

Гримберт едва не заскрипел зубами.

— Чем я в этот раз тебе не угодил, чертова чернильница?

Но Аривальд к его удивлению ответил без насмешки, почти серьезно:

— Во-первых, до оленя было не сто туазов, как ты сказал, а по меньшей мере полторы сотни. Это значит, тебе следовало учитывать превышение баллистической траектории твоего выстрела над точкой прицеливания по меньшей мере в два дюйма. Плюс боковые поправки. Да еще выстрел из холодного ствола, это тоже надо учитывать. Но ты ничего этого не сделал, доверил всю сложную работу автоматике. Которая тебя и подвела.

— Я…

— Ты потому ее и включил, чтоб подстраховаться, верно? Не хотел высчитывать поправки сам. Побоялся завязнуть в цифрах, которых так боишься.

Должно быть, «Убийца», не уведомив хозяина, впрыснул ему в кровь через нейро-шунт какой-то тонизирующий коктейль — щеки потеплели от прилившей крови, в ушах застучало. А может, это секундный приступ ярости на миг затмил визор его доспеха, заставив поблекнуть заснеженный лес.

Гримберт прикусил язык, несмотря на то, что его так и подмывало обрушить на Аривальда целый шквал ругательств. Подслушанные у отцовских маршалов и нарочно прибереженные в памяти для подходящего момента, они терпеливо ждали, точно снаряды в боеукладке, пусть даже смысл некоторых из них ему самому не был понятен в полной мере.

«Рыцарю непозволительно терпеть насмешки над собой, — как-то раз сказал отец, — Если кто-то насмехается над тобой, ты вправе вызвать его на бой, если титул насмешника не уступает твоему собственному. Обида, нанесенная рыцарю, это обида, нанесенная всему рыцарскому братству. Но есть три человека, от которых ты не имеешь права требовать сатисфакции, как бы сильно их слова тебя ни уязвили. Знаешь, от кого?»

«От его величества, его святейшества Папы Римского и…»

«Нет, — отец улыбнулся, что случалось нечасто, — От своего духовника, своего оруженосца и своего шута. Эти трое могут нести всякий вздор, но сердиться ты на них не вправе. Иногда только они и могут донести тебе правду».

Допустим, Аривальд еще только старший паж, а не оруженосец, пустячный титул, как для маркграфского двора, обозначающий лишь слугу при юном наследнике. Доверенное лицо, телохранитель, личный курьер и товарищ для игр, не Бог весть какое положение. Но когда-нибудь он станет оруженосцем — после того, как сам Гримберт будет принят в рыцарское сословие. И, как знать, может это случится гораздо раньше, чем полагает старый ворчун Магнебод…