Константин Соловьёв – Prudentia (страница 23)

Алафрид стиснул зубы, тяжело задышав, и Гримберт невольно подумал о том, что, быть может, был слишком несправедлив в своих подозрениях. Возможно, во много раз латанном старом теле герцога де Гиеннь еще осталось несколько старых клеток того человека, которого он когда-то знал.

– А теперь слушай меня, мальчик мой! – пророкотал сенешаль. – И, черт тебя возьми, слушай повнимательнее, потому что повторяться я не стану. Его величество считает, что ваша надуманная свара длится слишком долго.

– Лет на десять дольше положенного, – согласился Гримберт. – Но это его вина. Он сам издал ордонанс[42], запрещающий нам с графом Лаубером вызвать друг друга на поединок!

– Иначе ты бы сам уже пил вино из его черепа, а? – Голос Алафрида стал едким, как уксус. – Слушай внимательно, я сказал! Его величество считает, что эта история затянулась. Знаешь, никто не может похвастать тем, что читает его величество как открытую книгу, но я за долгие годы научился немного ориентироваться в его интонациях. Поверь, тебе бы не понравилось, с какой интонацией он это произнес. Вы в самом деле сумели утомить его – вы оба.

В наступившей тишине, душной от горящих в шатре благовоний, Гримберт услышал далекий рокот и лязг, доносящиеся со стороны лагеря. Ему не требовалось выходить наружу, чтоб понять его причину. Боевые машины медленно оживали, сбрасывая с себя брезентовые кожухи, лязгали патронниками и нетерпеливо переминались на месте, проверяя железные члены.

– Я окончательно запутался, Алафрид. В какой роли ты прибыл сюда? Военачальника или торгаша?

Сенешаль сверкнул глазами.

– Посла! – отрывисто произнес он. – Посла благоразумия! Император понимает, что ни ты, ни граф Лаубер не сможете отказаться от вражды. Вы оба слишком упрямы и честолюбивы. Никто из вас не протянет первым руку. Значит, нужно что-то, что позволит вам примириться, не унижаясь. Ради нашего общего будущего и будущего империи.

– И этим чем-то станет Арбория?

– Да. Победа – хороший повод забыть старые обиды. Арбория станет началом великого похода, про который будут веками слагать песни. А я позабочусь о том, чтоб на дележке лавровых венков не осталось обиженных. Вы вернетесь в Аахен как герои. Вы оба. Вам подготовят блестящую встречу, щедро наградят. Может даже, и Туринская марка, и Женевское графство прирастут новыми землями на востоке за счет Лангобардии… Во всех соборах в вашу честь будут звонить колокола, а церковный Информаторий навеки занесет вашу славу в имперские летописи. Ну как тебе? Достаточная цена за старую никчемную вражду?

– Слава в обмен на спокойствие его величества? – уточнил Гримберт, не пытаясь скрыть досады. – Отличная сделка.

– Да. И если ты не дурак, то примешь ее – и возблагодаришь его величество за мудрость.

Гримберт промолчал несколько секунд, обдумывая следующий вопрос. Так, словно выбирал тип снаряда, который надлежало поместить в патронник.

– А Лаубер принял?

Сенешаль кивнул.

– Да. Почти не раздумывая. Я знаю, ты на дух его не выносишь, но он умный человек.

– В самом деле?

– Еще бы. Будучи в Аахене, он часто играет в шахматы с камерарием Папы. И обычно забирает себе три партии из каждых пяти сыгранных. Надеюсь, что ты не глупее его.

Гримберт усмехнулся.

– Я на дух не выношу шахматы. Тебе ли не знать этого, Алафрид? Ведь это ты когда-то учил меня правилам. Ты хочешь, чтоб я действовал на вспомогательном направлении? Да еще с этими мерзавцами квадами под боком?

– Я знаю, что ты недолюбливаешь квадов – у тебя на то есть причины. Но сейчас не до старых обид. Пойми, неважно, кто будет рисовать полотно, а кто – замешивать краски. И слава, и золото после победы будут распределены в равных долях, слово императорского сенешаля. Единственное, что тебе надо сделать, – сдержать на какое-то время свое тщеславие в узде и действовать с графом Лаубером заодно. После этой битвы я сделаю из вас обоих героев. А герои не враждуют друг с другом. Ну так что? Что мне передать его величеству?

Алафрид внимательно смотрел на него, ожидая ответа. Взгляд у него был серьезный, выжидающий, на дне внимательных глаз виднелось беспокойство.

Гримберт мысленно усмехнулся, делая вид, что глубоко задумался.

Алафрид щедр. Щедр, насколько щедрым может быть человек в его положении. Многие ли в империи могут рассчитывать на подобное? Немногие – даже среди тех, что носят герцогские короны и кардинальские шапочки.

Сейчас ясно главное – может, время и подточило императорского сенешаля, но он все еще остается грозным оружием. Грозным оружием на его, Гримберта, стороне. Конечно, такое положение вещей не вечно. В мире вообще мало вечного, он до ужаса переменчив, и это Гримберт тоже всегда учитывал в своих планах. Когда-нибудь Алафрид сделается ему опасен. Не через год и не через пять, а позже. Когда он, покончив с Лаубером, возьмется за претворение в жизнь своего главного плана. Того, который пока существует лишь в виде разрозненных частей и смутных связей, но с каждым годом делается все зримее и отчетливее.

Да, Алафриду придется уйти, это неизбежно. Утеряв свою полезность, он сделается не союзником, но досадной преградой и конкурентом. Гримберт еще не решил, как и когда это произойдет, но сейчас, глядя в глаза императорскому сенешалю, подумал, что подобная щедрость с его стороны заслуживает ответа. Что ж, он позволит Алафриду уйти легко. Без боли, без страха, без позора. Пусть никто не говорит, будто маркграф Турина не щедр!

Гримберт улыбнулся и протянул сенешалю руку.

– Передай его величеству, что маркграф Туринский принимает сделку.

– Сильное сопротивление на правом фланге.

– Мессир, вскрыли еще две батареи серпантин в двухстах туазах, азимут двести сорок, ведут беглый огонь, прошу разрешения подавить их осколочными.

– Легкое повреждение правой ноги, прикройте, чтобы я смог сманеврировать.

– «Мантикора», справа по курсу! Черт, разуй же глаза! Из-за эскарпа бьет!

– Мессир!..

– Во имя дьявола, делайте свою работу! У мессира Гримберта есть, чем заняться!

Гримберт был слишком занят, чтоб отвечать. Несмотря на то что автоматика «Золотого Тура» брала на себя бо`льшую часть работы, просчитывая каждый дюйм амплитуды и выверяя расстояния до таких значений, которые были незнакомы даже придворным ювелирам, в горячке боя он ощущал себя так, будто сжат в клетке из раскаленного металла.

Слишком много событий происходило в окружающем мире. Слишком много стремительно меняющих положение объектов в пространстве вокруг него. Слишком много факторов, с трудом поддающихся учету.

«Золотой Тур» – умная, терпеливая машина, но даже он неспособен выполнять всю работу целиком. Он – рыцарский доспех, но не рыцарь. Большой и сложный механизм, призванный выполнять чужую волю. И если воля эта нерасторопна или невнимательна, если позволит увлечь себя горячке боя, позабыв про основные задачи…

Тяжелый удар в правую сторону груди заставил его покачнуться. Кинетической энергии, заложенной в снаряде, было достаточно, чтобы лишить его равновесия на несколько секунд, но недостаточно, чтобы повергнуть или пробить одиннадцатидюймовую[43] обшивку из высоколегированной стали, прикрывающую его.

– Во имя евнуха Каина! – выругался Гримберт. – Их батареи чертовски пристрелялись!

Траекторию он увидел еще до того, как бортовые вычислители услужливо обозначили ее в пространстве зыбким пунктиром. Разумеется. Несмотря на клокочущие вокруг разрывы полевой артиллерии, заволакивающие наступающие рыцарские порядки земляной пылью вперемешку с пороховой гарью, он отчетливо разглядел цель – ворочающуюся в капонире бронебашню лангобардской мортиры, густо покрытую заклепками и похожую на тяжелую кабанью морду.

Лангобарды, может, и были варварами, но военную науку они постигали быстро – мортира была укрыта маскировочными сетями и заметна лишь в инфракрасном диапазоне. Что ж, никогда не поздно преподнести варварам хороший урок.

Двенадцатидюймовке «Тура» потребовалось две сотых секунды, чтобы вычислить баллистическую траекторию – и еще почти полсекунды, чтобы наводящие сервоприводы успели среагировать.

«Огонь! – мысленно приказал Гримберт. – Разнеси эту дрянь вдребезги».

Самого выстрела он не заметил – «Золотой Тур» в момент выстрела милосердно приглушил чувствительность своих датчиков, чтобы ненароком не контузить хозяина – однако все равно ощутил исполинскую мощь отдачи, от которой мир на несколько мгновений будто бы потерял половину своих оттенков.

Эта сила могла бы смять менее крепкий доспех или даже опрокинуть его навзничь, невзирая на противооткатные системы, но «Золотой Тур» не напрасно считался одним из мощнейших доспехов в своем классе. Для него подобная нагрузка находилась в спектре допустимых.

На том месте, где был замаскированный лангобардский капонир, в мгновение ока выросло исполинское дерево, сотканное из дыма и пламени, корни которого с оглушительным треском распороли броневую сталь. Когда дым рассеялся, Гримберт даже не сразу нашел взглядом лангобардское орудие – оно оказалось смятым в лепешку и опутанным тлеющими маскировочными сетями. Вся варварская хитрость не могла спасти обслугу – судя по гудящему в недрах пламени, пожирающему смятые переборки, та уже превратилась в прилипший изнутри к броне пепел.

Так и надо с варварами. Это тот язык, который они понимают в совершенстве.