Константин Соловьёв – Господин мертвец. Том 1 (страница 81)
А потом французы очнулись и навалились на нападавших со всех сторон. Дирк потерял из виду фойрмейстера, тот остался где-то за спинами солдат. Синие мундиры обступили Дирка со всех сторон, и натиск их был достаточно силен, чтобы остановить его, пусть даже на время. Но времени у него и не было.
– Юльке! Штейн! – крикнул он, уходя от чьего-то штыка, скользнувшего опасно близко к шее. – Сюда! Тиммерман – прикрывай!
Тиммерман выпустил еще одну очередь, на этот раз поверх голов наседающих французов. Он-то понимал, что шальная пуля, ударившая Дирка в спину, выпотрошит его. Но это немного помогло, оглушенные слепой яростью «Ирмы», лягушатники немного сбавили натиск. Но отказываться от своей добычи они не собирались. Дирк отмахивался молотом, держа его обеими руками. Он старался прикрыть в первую очередь голову, и пока у него это получалось. Траншейные ножи, кастеты, кистени, штыки, самодельные дубинки и шестоперы клацали и звенели совсем рядом, и каждый раз Дирк успевал парировать удар или отстраниться хотя бы на ладонь. Его собственные удары были редки и пущены наугад. В завязавшемся бою, который выглядел беспорядочной свалкой, да и был ею, не оставалось даже подобия изящества. Даже основы рукопашного боя здесь были бесполезны. Не было противника, не было позиций, выпадов или контрударов. Было лишь мельтешение чужих лиц перед глазами, неяркий блеск стали, запах чужого пота и хриплое прерывистое дыхание. Такое не показывают даже инструкторы на занятиях по штыковому бою.
Для таких ситуаций нет никаких наставлений или приемов, да и не может их быть. Тело бьется само, отражая те удары, которые успевает замечать, а сознание и вовсе парит поодаль. Дирку приходилось в прошлом читать описания подобных схваток, чаще в беллетристике, чем в наставлениях, и он находил, что они весьма далеки от истины. Грациозные танцы смерти и чертящие узоры клинки не имели отношения к этой мясорубке, как румяные и выбритые солдаты с военных плакатов не имеют ничего общего с теми оборванными тощими мальчишками, которые представляют собой нынешнюю императорскую армию.
Ударом локтя Дирк свернул кому-то челюсть, уменьшив количество нападавших, но их все равно приходилось слишком много на него одного. Сутолока мешала всем – и Тиммерману с «Ирмой», и французскому фойрмейстеру. То ли тот не видел Дирка, то ли не хотел превратить в гигантский факел добрый десяток своих же людей. Дирк ощущал его близкое присутствие, но добраться до магильера не мог, стиснутый со всех сторон нападающими.
Су-лейтенант, выказав немалую сноровку, саданул Дирка изящным кистенем, тщательность выделки которого вполне соответствовала умению его хозяина. Шипы бойка заскрипели по наплечнику, разминувшись с затылком Дирка на какой-нибудь палец. Значит, парень из фронтовых и не дурак подраться. Дирк сделал обманное движение молотом, вскидывая его для ложного удара. И, когда су-лейтенант подскочил, вознамерившись ткнуть его шипами в лицо, саданул пуалю приподнятой рукоятью молота в грудь. Хороший удар, способный выбить дыхание и саму жизнь из любого здоровяка. Но противник оказался не промах, вовремя увернулся. Не скованный доспехами, даже в окружающей их сутолоке он двигался не в пример свободнее. Каждый раз, когда Дирк пытался достать его, хитрый француз отскакивал в сторону так легко и мягко, будто был лишь туманом, отлитым в человекоподобную форму и облаченным во французский мундир. Хороший фехтовальщик, особенного, траншейного стиля. Такие везде ценятся. Нет ничего удивительного в том, что он здесь оказался, наверняка командовал отрядом охранения штаба. Дирк решил, что вывести его из игры надо в первую очередь – глядя на своего командира, действовавшего уверенно и хладнокровно, другие солдаты тоже начинали обкладывать «висельников», позабыв про охватившую их было панику. Еще немного, и затерявшийся за их спинами фойрмейстер закончит дело, обрушив на мертвецов поток своего испепеляющего гнева.
Орудуя топором, в ряды французов вклинился Мертвый Майор, но и он не смог достать ловкого су-лейтенанта. Проявляя чудеса гибкости, тот уклонился от нескольких ударов, каждый из которых мог перерубить дерзкого француза пополам. В свою очередь тот сделал несколько стремительных выпадов, и так ловко, что «висельнику», едва сохранившему предплечья, пришлось перейти к защите.
– La France a battu! La mort de Beauchamp sale![57] – Даже незнание французского не помешало Дирку различить звучащее в голосах торжество. Неудивительно, натиск «висельников», сперва ошеломивший французов и готовый вот-вот рассечь надвое их порядки, чтобы обернуться обыденной резней, завяз в мягкой и гибкой обороне. В несколько секунд серая лавина разбилась на несколько островков, окруженных кипящей схваткой. Вот уже повалили старого Шперлинга, и приземистый капитан-кавалерист с искаженным от ярости лицом тычет его серебряным ножом с распятием в навершии. Нелепое поверие о том, что мертвецы боятся серебра, все еще не было изжито, но вряд ли Шперлингу от того было приятнее. Тиммерман, лишенный возможности пустить в дело «Ирму», отбивался одной лишь левой рукой. Несмотря на то что его удары были увесистее кузнечного молота, дела у него обстояли тоже не очень хорошо. Юльке Дирк не видел, но, судя по доносившейся сзади брани на отрывистом вестфальском наречии[58], гранатометчику тоже приходилось нелегко.
Словно насмехаясь над Дирком, французский су-лейтенант отстранялся на полволоса дальше, чем он мог достать молотом. И всякий раз после этого стремительно наступал, после чего его кистень оставлял все новые и новые вмятины на серой броне. Противник не спешил, зная, что ситуация играет ему на руку. Под напором солдат Дирк, вынужденный и защищаться и атаковать, рано или поздно сделает ошибку. Рано или поздно ошибаются все, это роднит мертвых с живыми.
Молот Дирка, направленный в голову су-лейтенанта, опять разминулся с ней, врезавшись в стену траншеи в пяти сантиметрах от макушки. Удар был слишком силен, чтобы сразу погасить инерцию, и француз, поняв, что судьба предоставила ему отличный шанс разделаться с противником, попытался поднырнуть под его руку. Кистень коротко звякнул, разворачивая в воздухе гибкую серебристую цепь. Су-лейтенант так и не понял, что никакой ошибки здесь не было.
Стойка, к которой крепилась сеть из колючей проволоки, нависавшей над траншеей, от удара молота подломилась, обрушив на стоявшего к ней спиной француза каскад земли и щепок. Прежде чем тот успел отказаться от атаки, сообразив, что происходит, сорванная с креплений сеть накрыла его с головой. Француз забился в ней, как куропатка в силках, опутанный грубой шипастой проволокой со всех сторон. Дирк не собирался наблюдать за его мучениями. Рубанул другого француза, отбрасывая его в сторону, пнул ногой следующего за ним, вывернув ему с хрустом колено. Это заставило их нарушить слаженный боевой ритм, превратив из стаи охотничьих псов, загнавших вепря, в растерянных одиночек, пятящихся от него и не помышляющих о чем-то кроме обороны. Дирк перехватил чью-то руку с ножом за запястье и, почти не ощутив сопротивления, выворотил ее из локтевого сустава, не обращая внимания на истошный крик хозяина.
Приземистый капитан, сидевший на груди Шперлинга и тыкавший его серебряным ножом, закричал что-то предупреждающее, но не успел даже закончить – каска, сорванная Дирком с очередной пробитой головы, врезалась ему в лицо, раздробив нос и разбив в кровь губы. Ошарашенный капитан покачнулся. Наделенный от природы недюжинной силой, он вынес этот удар, более слабого человека лишивший бы чувств, только покачнулся как пьяный, захлебнувшись бегущей по лицу кровью. И старый Шперлинг доказал, что его еще рано списывать из «Веселых Висельников». В суматохе боя он лишился оружия, поэтому просто ударил растопыренными пальцами в живот нависающего над ним французского капитана. Послышался негромкий хруст вроде того, что издает лопнувшая кожаная подпруга[59]. Капитан, лицо которого утратило возможность выражать какие-либо чувства, прекратил неразборчиво кричать, молча уставившись на собственную требуху, лезущую из распоротого выше пупка мундира.
Сразу двое пехотинцев, бросив оружие, прыгнули на стену траншеи и стали карабкаться вверх, пытаясь покинуть надежное прежде убежище, которое в одну минуту обернулось сущим адом. Удача недолго им сопутствовала, над самым краем их обоих срезало веером осколков от разорвавшейся неподалеку мины. Один шлепнулся обратно в траншею, поскуливая от боли и ужаса. Другой повис, запутавшись в колючей проволоке, да так и остался висеть, недвижимый, как туша на скотобойне.
Французы дрогнули.
Крики раненых, пытавшихся выбраться из боя, подействовали на них лучше, чем леденящий вой баньши. Дирк намеренно не убивал своих противников наповал, позволяя им спасать свои жизни. В этом не было ничего от милосердия, лишь обычный для рукопашной расчет. Спешащие на помощь солдаты видели своих сослуживцев, израненных, окровавленных, тянущих перебитые ноги, и не помышляли более об активном наступлении, силясь лишь организованно отойти назад, к блиндажу.
Дирк, прокладывая себе дорогу молотом, ставшим липким и скользким, опять ощутил присутствие фойрмейстера. Воздух вдруг сделался плотным, густым, в нем что-то завибрировало, словно каждая его молекула сейчас застыла в неподвижности и стала частью единого, подрагивающего от напряжения механизма. Дирку показалось, что он заглядывает в бездонное нутро исполинской печи, которая наливается жаром. Он и в самом деле почувствовал этот жар. Но не так, как прежде, волной плотного густого воздуха, бьющей в лицо. Теперь это было нечто куда более грозное, невидимое и в то же время завораживающее. Воздух опять пришел в движение, но отчего-то казался не горячим, даже напротив, ледяным. И Дирк понял, что времени осталось совсем мало.