Константин Соловьёв – Господин мертвец. Том 1 (страница 100)

– Тогда и посмотрим… Так что с бунтом?

– Из Вильгельмсхафена новости обрывочные, даже люфтмейстеры не знают, что там творится… Кажется, экипажи арестовали и отправили в Киль. Но чтоб меня черти взяли, если все так легко закончится. Кайзерский флот… Оплот германского могущества! Образец порядка и дисциплины! Фарс, нелепица. Проклятые матросики… Просидели всю войну в теплых портах, не высовывая носа, лапая портовых девиц и горланя песни. Пока мы тут в грязи… в дерьме…

Хаас откупорил свою извечную флягу, из которой пахнуло чем-то горьким и едким, едва не вышибив у Дирка слезу. Но вряд ли это было признаком вернувшегося обоняния. Скорее всего, лейтенант Хаас перешел с водки и вина на местный продукт. Интересно, за счет чего он его приобретал? На фронте бумажки с изображением кайзера давно уже использовали на самокрутки, а ценившегося фронтовиками имущества Хаас, никогда прежде не бывавший в бою, скорее всего не имел.

– Не впервой, – сказал Дирк, может быть, более легкомысленно, чем требовалось. – Матросы всегда шалят. У русских тоже началось с матросов.

– И можете полюбоваться, чем закончилось. Матросы вырезали царскую семью и только каким-то чудом не разнесли всю страну на черепки, как старый горшок. Сжигают церкви, вешают офицеров, устраивают погромы. Вот оно, матросское представление о государстве, можете полюбоваться… Перебить офицеров, обокрасть все, что плохо лежит, и спеть «Интернационал» на руинах! Теперь мы сможем наблюдать это вблизи!

Возбуждение люфтмейстера, подпитанное необходимым количеством алкоголя, бурлило, требуя выхода, как требует отдушины запертый ураган. Но как собеседник он все-таки в лучшую сторону отличался от графа фон Мольтке.

– Преувеличиваете, Хаас, – возразил Дирк, больше из чувства противоречия, чем по необходимости. – Большевикам просто повезло.

Люфтмейстер с отвращением взглянул на флягу в собственной руке и закрыл ее.

– Когда же это?

– Когда их вдохновителя и вождя вытащили с того света в восемнадцатом году. Без него все развалилось бы в месяц.

– А, та полоумная старуха с пистолетом? – Хаас не без злорадства усмехнулся. – Как же, помню, читал. Три пули в сердце. Этому старику несказанно повезло, что рядом оказался какой-то мятежный русский тоттмейстер. Должно быть, старик смеялся как безумный. Какой кукиш судьбе, а!

У Дирка было свое представление о том, как ведут себя люди, недавно поднятые тоттмейстером, и смеющихся среди них он не замечал. Но в споре на этот счет с пьяным Хаасом не видел смысла.

– Да, история может выйти интересной, – только и сказал он, больше из вежливости.

– Как бы то ни было, если большевикам удастся дожать остатки роялистов барона Врангеля, а к этому давно идет, возникнет интересный прецедент в мировом праве.

Мертвец в роли главы государства! Смело, а! Только вот такую страну никогда не признают в мире.

– Кто знает? Мертвый правитель – это, конечно, звучит в наше время дико, но есть основания подозревать, что Россия не станет уникальным случаем. Правил же, по слухам, Цезарь еще три года после того, как…

– Опять ваши мертвецкие сказки. Дай вам волю, половину исторических персон объявите мертвецами. – Лейтенант Хаас примостил свой тощий зад на стул, но руки его, как и прежде, постоянно перемещались, короткими нервными движениями оправляя мундир, поглаживая флягу и складываясь причудливыми фигурами. – Всех готовы записать в свою мертвую армию! И Джордано Бруно, и Карла Первого, и… как его… забыл. Читал я про Цезаря, благодарю покорно. Вздор это все. Ни за что мертвецу не управлять государством!

– Отчего же нет? – Дирк не смог сдержать усмешки. – Может, это будет единственная страна в мире с благоразумным правителем, не подверженным ненависти, тщеславию и зависти?

– Ну конечно же. Он будет невозмутим, как сфинкс, и справедлив, словно сам царь Соломон! Только вот подчиняться этот правитель будет своему тоттмейстеру. А что он за птица – никому не известно. Может, заполучив абсолютную власть, он распорядится ей таким образом, что… Вы же знаете этих тоттмейстеров, – Хаас пьяно хихикнул, – они чертовски любят власть. Прямо-таки упиваются ею. Еще бы, ведь их власть крепче всего на свете. Крепче самой жизни, в конце концов.

– Не забывайтесь, лейтенант, – бросил Дирк. Глаза Хааса несколько раз испуганно моргнули, потом вновь наполнились смыслом. – Оскорблять нашего мейстера, беседуя с его подчиненным, – не самая лучшая из ваших затей.

– Прошу прощения. Это… это все Бергер. Его общество пагубно на меня влияет. Сам чувствую себя, как покойник. Он, кстати, вам велел приказ передать… Господи, какая у вас всех кислая рожа, когда вы говорите о своем мейстере… И снова простите. Я пьян, а у пьяного мысли рождаются на языке. Знаете… А ведь когда-то я сам хотел… написать прошение. О вступлении…

– Хорошая была мысль. Возможность на многое взглянуть иначе.

Хаас не заметил иронии. Он был настолько рассеян и увлечен своими мыслями, что мог не заметить и тяжелый «Сен-Шамон»[78], въехавший в блиндаж.

– Молодой был, дурак… Хорошо, что не написал. А если бы написал… сам залез бы в самую большую мортиру и приказал бы дернуть за шнур. Ладно, забудьте. Это я, наверно, глупости говорю. Хотел про тоттмейстера во главе государства сказать. Представляете номер? – Хаас засмеялся, отчего его щеки приобрели нездоровый малиновый румянец. – Повелитель мертвецов во главе государства! Государства живых людей. Господи, они что, гонят эту бурду из топлива для аэропланов?.. Изжога ужасная. Не хотите? Простите, Корф, забыл. Паршивая у вас жизнь, у мертвецов, даже стопку не опорожнить… Так о чем я?

– О верховном тоттмейстере.

– Да, конечно. Тоттмейстер, возящийся со своими мертвецами, как с куклами, вдруг получает в свои руки необъятную власть. На что же он направит ее? А что, если… если ему больше понравится управлять мертвыми, чем живыми?

– Не понял вас, лейтенант.

Этим сухим «лейтенант» Дирк хотел поставить люфтмейстера на место, но тот пропустил намек мимо ушей. Неудивительно. Глядя на его безвольно развалившуюся на грубой тахте фигуру, какую-то скомканную, нелепую, на торчащий воротник и оторванную пуговицу, Дирк испытывал больше сочувствия, чем настоящего раздражения. Правда, и сочувствие это было какое-то стыдливое, болезненное, пачкающее.

«Возможно, он мог бы стать блестящим офицером, – подумал Дирк, отводя взгляд, чтоб не видеть бессмысленных водянистых глаз и нервного дрожания пальцев. – Дослужился бы до хауптмана или даже оберста. Стал бы опорой своего Ордена. И сейчас сидел бы где-нибудь в Бад-Зальцуфлене, облаченный в новенький мундир, в уютном ресторанчике, и пил бы целебную минеральную воду за компанию с симпатичными дамами, рассказывая им поучительные и жутковатые фронтовые истории в принятом среди газет драматически-пасторальном ключе. А вместо этого он сидит в грязном блиндаже в обществе мертвеца и сам выглядит покойником, только покойником жалким и никому не нужным, даже собственной родине».

– Знаете, что бы сделал этот тоттмейстер? – Хаас все не собирался умолкать. Как у многих пьяниц, его лицо быстро меняло выражение недоумения на гримасу убежденной уверенности. К тому же последняя порция выпивки подлила масла в огонь. – Да я вам скажу! Он бы перебил всех, вот что. Именно так, как заведено… Пулеметные команды по проспекту – и фьюить! Или даже газ – так, наверно, проще. Стариков, женщин, детей… А потом воскресил бы их всех. Что? А, у вас принято говорить «поднял»? Да какая разница. Воскресил все миллионы убитых и стал бы настоящим императором мертвой страны. Полным, ха-ха. Таким, которого слушаются все. Представляете, какая б жизнь там была… Мертвые плотники обтесывают бревна. Мертвые кухарки варят супы, которые уже никто не отведает. Мертвые рабочие кладут булыжник на мостовой. Может быть, мертвые дети играют во дворах… И над всем этим щебечут мертвые птички. Вселенский Город Солнца, ей-богу.

Хаас рассмеялся горьким колючим смехом смертельно больного, от этого смеха передернуло даже Дирка. А может, и не от смеха вовсе, а от чего-то иного, что содержалось в голосе хмельного магильера.

– Глупости все это, – сказал Дирк холодно. – Ни одному тоттмейстеру не поднять столько народа. Сотни три – еще можно представить. Но не более. Не говоря уже о том, что воплотить подобный кошмар в жизнь не решился бы даже самый законченный психопат.

– Только такой сумасшедший и мог бы спасти Германию, мой дорогой мертвец! Только такой. Бессмысленная, жалкая ирония…

– Что вы имеете в виду?

– Откройте глаза, мой дорогой мертвый Корф. Если бы не мертвецы, все закончилось бы еще год назад, в восемнадцатом. Только благодаря вашему мертвому воинству нам удается хоть как-то сопротивляться этим нечесаным лягушатникам и чванливым томми! Мертвецы спасают Германию, ха-ха-ха! Они не болеют тифом и холерой. Они не гибнут от ран. Им плевать на еду и лекарства. Им не нужен отдых. Мертвецы – это лучшее изобретение войны, Корф, идеальное оружие. И если мы пока не отбили Фландрию, то только потому, что этого оружия у нас меньше, чем могло бы быть. Понимаете?

Какая-то мысль, спрятанная в косноязычных словах пьяного люфтмейстера, проникла вместе с ними в мозг Дирка и там разлетелась подобно ручной гранате. Ее осколки выбили серебристые искры из внутренних сводов черепа. Дирк сам еще не понял этой мысли, слишком тяжело оказалось собрать ее воедино из звенящих осколков, но мгновенно ощутил то, что было в ней заключено. Понял то чувство, которое вложил в нее сам Хаас.