Константин Соловьёв – Гниль (страница 58)

Старость, до того представляющаяся беспомощной и жалкой, вдруг открылась ему в новом свете. Он впервые подумал о ней, не как о простое, полке для бракованных деталей, а как о заслуженном отдыхе, наполненном не суетой, а умиротворением и удовлетворением от хорошо и честно прожитой жизни. Что ж, возможно из него получится не самый плохой пенсионер, уж не хуже, чем ранее — инспектор! Он будет просыпаться поздно, не спеша на службу, есть неторопливо, с сознанием того, что его время отныне принадлежит только ему самому, и никто, даже сам всемогущий Мунн, не сможет его оторвать. Дни будут такими же неспешными, долгими, наполненными разговорами с Кло, теле-спектаклями, чтением книг, на которые раньше не оставалось времени. Конечно, Кло еще далека от пенсионного возраста, ей недавно исполнилось тридцать пять, но Маан не без оснований предполагал, что если он предложит, она сможет бросить службу. Его социальное пособие позволит им жить не зная нужды.

Иногда будет забегать Геалах. С возрастом изменится и он, утратит свою обычную энергичную подвижность и худобу, должность начальника отдела сделает из него подобие самого Маана в его прежние годы. Он будет забегать, хвалить ужин Кло, и, как вчера, долго сидеть за бренди, вспоминая и рассказывая случаи из службы. А он, сам Маан, будет благодушно подтрунивать над его сложностями и давать советы, что позволительно седым мудрым старикам, не понаслышке знающим все о службе в Контроле.

Погруженный в зыбкое марево иллюзий, Маан не услышал, как открылась входная дверь. Это вернулась из школы Бесс. Увидев Маана на ногах, она удивилась — к ее приходу он обычно сидел, скорчившись, на диване, в своей обычной позе, или пытался забыться сном — безуспешное занятие для человека, которого боль отпускает лишь на несколько часов в сутки.

— Привет, пап, — сказала она, заглядывая в комнату, — А ты не спишь?

— Привет, бесенок, — он улыбнулся. У собственной улыбки был необычный вкус — ему давно не доводилось искренне улыбаться, — Нет, как видишь. Сегодня я на ногах.

— Идешь на поправку?

— Вроде того, — сказал Маан.

Не говорить же ей — «Нет, знаешь, вообще-то я рассыпаюсь, как гнилое дерево, просто сегодня боли вдруг дали мне передышку. Но не обращай на это внимания, скоро я опять стану прежним».

— Ты и выглядишь более здоровым.

— Я всегда умел ловко притворяться, разве нет?

Маан подумал о том, что судьба иной раз устраивает странные вещи. За то время, что он отходил от полученных ран, его отношения с Бесс явно улучшились. Они все еще избегали разговоров наедине и вели себя подчеркнуто нейтрально, но за этой нейтральностью уже начало появляться что-то иное, больше похожее на обычные отношения отца и дочери.

«Я просто никогда раньше не уделял ей внимания, — подумал Маан, глядя как Бесс сосредоточенно разбирает сумку с учебниками, — Ее воспитывала Кло, а я играл роль отца, которую сам толком не знал. Она выросла без меня. Мне всегда казалось, что она маленькая, совсем крошка, и у меня всегда были важные дела, много серьезных важных дел, которыми надо было заняться вместо того чтобы посидеть с ней. И я еще удивлялся, почему мы друг друга не понимаем… Все это время я был для нее посторонним человеком, который по какой-то странной причине спит у нее дома вместе с ее матерью».

Даже сейчас Бесс казалась ему незнакомым человеком и он зачарованно наблюдал за тем, как она двигается и делает нехитрые домашние дела. Ее лицо было ему знакомо в мельчайших деталях, от кончика немного вздернутого носа до двух родинок возле правого глаза. Но в то же время все это лицо, казалось, принадлежит человеку, которого он впервые увидел. Так, словно прежде он встречал ее изображение лишь в постановках теле и газетных страницах.

«Похожа на Кло, — решил он, — Нос не ее, но глаза ничем не скроешь. К счастью, от меня ей мало что перепало. Через несколько лет превратится в красивую девушку, и если в ней будет хотя бы половина от очарования Кло в ее годы…»

Он был уверен в этом, Бесс хоть и оставалась пока угловатой и неловкой девчонкой, не успевшей привыкнуть к своему быстро растущему и меняющемуся телу, обещала вырасти не меньшей красавицей, чем ее мать в молодости. Было что-то в ее движениях, ее манере смотреть из-под ресниц и закладывать локон за ухо что-то, говорившее о том, что ей суждено разбить не одно мужское сердце. Это вселяло беспокойство, но в то же время и радовало — у людей с такой внешностью редко бывают проблемы в будущем.

— Как дела в школе? — спросил он машинально и сам пожалел об этом.

Он задавал этот вопрос так часто, что тот давно превратился в набор бессмысленных слов, связанный без всякого интереса или участия. Как адресованный информационному терминалу запрос, содержащий ключевые слова, но не несущий никакой эмоциональной окраски, которому нужен лишь определенный системой отзыв, свидетельствующий о том, что аппаратура работает корректно. Маан задавал этот вопрос, сидя на диване с газетой. Или проходя в спальню. Просто встретив Бесс, вернувшись со службы. И Бесс, как и всякий ребенок, не понимающий еще тех законов, которые действуют в непонятном и сложном мире взрослых, интуитивно разбирала их суть, прекрасно понимая, что этот ставший привычным вопрос не содержит ничего кроме вежливого равнодушия. Она отвечала «Нормально» или «Хорошо», и только, чего Маану всегда было достаточно.

— Хорошо, — сказала Бесс, не поднимая головы. В ее голосе опять появилась настороженность, и Маан понимал, отчего.

— Действительно хорошо? — спросил он.

— Да.

— Знаешь, ведь есть много разных видов этого самого «хорошо».

— Как это?

— Помню один случай из службы… Ты, кажется, тогда была совсем еще крошкой, наверно и не помнишь. В общем, ничего сложного, брал я одного Гнильца. «Тройку». Брал один, что, конечно, запрещено, но случай был сложный, и на подмогу я рассчитывать не мог. Опоздай на минуту, и Гнилец смоется, ищи потом его «гнездо» где-нибудь под землей… Кулаков я вызвал, конечно, но действовать решил сам. Тогда я был молодой, и рука была потверже, чем сейчас.

Бесс напряглась. Она не любила слушать истории Маана, касающиеся его службы. В детстве, стоило ему только вспомнить какой-нибудь случай, казавшийся ему курьезным, как она кривилась и торопилась уйти, не дослушав. Он понимал это и в конце концов привык. Лишь иногда думал — если бы у них с Кло родился сын, он бы, конечно, обрел настоящее сокровище — кто еще из мальчишек может похвастаться сотнями жутких историй про Гнильцов, которых ловит его отец?.. Когда рассказывал Геалах, Бесс слушала его с удовольствием, и в такие минуты Маан ощущал тупой укол ревности — Гэйн всегда был лучшим рассказчиком, нежели он сам.

— Значит, выламываю я дверь и вваливаюсь внутрь. Как обычно, теснота, мусор… Даже «двойки» перестают следить за собой, слишком уж много у них появляется иных проблем, а там, где прячется «тройка» и подавно жуткая разруха. Даже по запаху обычному найти можно…

Маан думал, что детали того дня стерлись из его памяти, как и многое остальное, но, рассказывая, вспоминал отдельные фрагменты, бывшие когда-то цельной картиной. Гулкий удар плечом в деревянную дверь, в лицо сыпется что-то трухлявое, мелкое. Разбитая чашка на полу. Старый полуистлевший ботинок в луже чего-то густого и маслянистого. Сломанный зонт, прислоненный к стене. Кусочки чьей-то чужой жизни, ставшие частью его собственной лишь на несколько минут, принадлежавшие тому, у кого уже не было права называться человеком.

— В прихожей сталкиваюсь с каким-то мужчиной. Чуть не застрелил его от неожиданности. Запах я-то чувствую, тот самый особый запах, которым только Гнильцы смердят, но в тесной квартирке источник-то сразу и не поймешь. В любой комнате может быть. Но «тройку» с человеком спутать весьма сложно, знаешь ли. На второй стадии изменения могут быть внутренними, скрытыми, такими, что сразу и не определишь, даже если с Гнильцом нос к носу столкнешься. Просто перестройка внутренних органов или еще что… Ну да ты знаешь. А вот «тройка» уже из человеческого организма все ей необходимое выжимает, оставляя только остов, и тот изувеченный. Вижу, значит, на Гнильца не похож, лицо вполне обычное, хоть и бледное, да еще и в плаще глухом отчего-то стоит. Но думать особо некогда, мало ли где Гнилец и к чему готовится, кричу «Контроль! В сторону!» — и вламываюсь во вторую комнату. Там их всего две и было, обе крохотные, и как там люди живут…

Бесс слушала, хоть и с отсутствующим взглядом, закручивая пальцем непослушный локон, норовящий залезть в глаза. Она слышала достаточно его историй чтобы ожидать чего-то нехорошего и, должно быть, сейчас внутренне к этому готовилась. Маан успел порадоваться тому, что ей никогда не придется услышать что-то вроде того, чем делятся между собой ребята в «Атриуме» после очередного рабочего дня. Пожалуй, он согласился бы отрубить всю правую руку по плечо — лишь бы ей не пришлось услышать что-то по-настоящему страшное. И жизненное.

— Смотрю, а во второй комнате пусто, — он намеренно сделал длинную паузу, ожидая ее реакции. Бесс поежилась, вскинула глаза, уже понимая, — Тут и до меня дошло. Вот ведь осел, а! Выскакиваю обратно, да только уже поздно… Вижу, плащ у него уже распахнут, да только под плащом не тело человеческое, а… Что-то бесформенное, пульсирующее, багровое. Как опухоль, только опухоль, весящая килограмм двести. И из нее шипы торчат, серые, зазубренные… И прежде, чем я успел пистолет навести — фьюить! — Маан щелкнул пальцами — меня уже к стене отбросило, да так, что перед глазами кувырком все покатилось. Смотрю, а у меня из груди шип длиннющий торчит, метра пол будет… Как жука на булавку насадил. Как сознание сразу не потерял, до сих пор не знаю. Боль жуткая. Но второго шанса я ему уже не дал, конечно. Прицелился навскидку — и весь магазин и выпустил. Где попал, где нет, но хватило ублюдку — грохнулся тоже на пол и затих. Только и мне не до смеха, перед глазами темнеет, дыхание перехватывает… Кровь чуть не ручьем течет, и не остановить ее никак. Думал, все, отбегал ты, старший инспектор Маан. Будет семье твоей социальное пособие как родственникам погибшего на задании. И в самом деле, отрубился я. Пришел в себя, а в комнате уже полно народу — Кулаки, жандармы, ребята из отдела, все кричат, ищут что-то, бегают… А картина и в самом деле не та, чтоб в журнале печатать. И так разруха, плесень везде, смрад отчаянный, а тут еще и мы с Гнильцом антураж дополняем — из меня кровью половины комнаты залило, валяюсь как труп, да и он тоже распотрошен прилично, как на препарационном столе. Калибр-то основательный, а выпустил я весь магазин. Опять же, дыры от пуль везде, стекло битое… Не комната, а экспонат Дома Ужаса. Где мертвец, где живой — и не отличишь сразу. Но вижу, Геалах надо мной склонился, сам бледный как стена, и пытается повязку наложить. «Ну как ты, Джат?» — спрашивает. «Хорошо» — я, значит, говорю. Так он мне это «хорошо» потом еще пару лет вспоминал! Лежит, говорит, Маан, насквозь пробитый, в луже крови с полкомнаты размером, пульс еле прощупывается, как живой мертвец, словом, и говорит мне «Хорошо» таким тоном, как будто я у него газету спрашиваю!