Константин Соловьёв – Гниль (страница 44)

— Задача провалена, — сквозь зубы сказал Маан, ощущая на собственном лице застывшую гримасу, — Гнилец, самый опасный из «гнезда», ушел.

— Ты к этому не причастен.

— Я не смог организовать надежную защиту периметра. И мои действия как руководителя группы в процессе операции привели к непредвиденным последствиям. Двое мертвых, двое ранены — это не тот результат, который я привык называть успешным, господин Мунн.

— Вы выполнили задачу. Ценой двух жизней. Но это были Кулаки, и они знали, на что идут. Главное — я сохранил всех вас. Тебя и твоих людей. Гибель каждого из вас действительно была бы катастрофой. Стратегия чужда жалости, Маан. Любые потери делятся на восполнимые и невосполнимые. И, ради Луны, Земли и Солнца, хватит себя корить!

Мунн не играл, он и в самом деле выглядел сейчас рассерженным.

— Так точно, господин Мунн.

— Я говорил с твоим врачом. По поводу руки

Этого Маан не ожидал. По крайней мере, не ожидал того, что Мунн придет к нему ради этого.

— Я тоже с ним говорил, господин Муун.

— Знаю. Просто я подумал… — Мунн помешкал, подбирая слова, — Может, мне ты поверишь больше.

— У меня нет причин не доверять ему, он специалист.

Кажется, получилось слишком сухо.

— Тогда, значит, я потратил кучу своего времени впустую, — если Мунн и ожидал, что Маан улыбнется шутке, то легко скрыл разочарование, — На тот случай, если тебе показалось, что Контроль делает не все, что в его силах чтобы вернуть тебе… работоспособность. Меня зовут Мунн, я глубокий старик и я создал Контроль, когда ты был безусым ребенком. Так вот, я говорю тебе — все, что мы сможем для тебя сделать, будет сделано. Лучшая медицинская помощь, доступная на Луне. Даже у господина президента вряд ли есть подобная.

— В этом нет нужды, господин Мунн. Я же говорил с врачом. Дело не в этом. И у меня нет никаких претензий или подозрений или там…

— Ты получил очень серьезные раны в этот раз.

— Не в этом дело, — Маан покачал головой, — Я слишком стар — в этот раз. Если бы я был лет на десять моложе, меня выписали бы через три дня, а через две недели я бы ходил на службу как ни в чем не бывало.

— Кончай прикидываться стариком, а то даже мне смотреть трудно.

— Ресурсы моего тела ограничены. Врач сказал это другими словами, но смысл был тот же. По меркам Луны я старик, господин Мунн. А старики очень медленно залечивают свои раны. Если вообще залечивают. Руку не восстановят. Я останусь калекой.

Мунн поморщился. Наверно, Маан сказал это слишком резко. Слишком откровенно. Если бы ему пришлось самому это говорить, он нашел бы куда более мягкие и обтекаемые формулировки. Вроде «ограниченная годность» или «условное служебное соответствие». По крайней мере Мунн никогда бы не назвал его калекой в лицо.

— Маан…

— Очень сложный перелом. Так сказал врач. Очень серьезный. Это даже сложно назвать переломом — проклятая тварь раздробила мне локоть начисто. Вместо костей одно месиво. Мне показывали снимки — выглядит это жутко. Говорят, если бы не обезболивающее, я бы сейчас катался от боли. Фактически, у меня больше нет руки, господин Мунн, только ее условное подобие.

— Кажется, ты недооцениваешь медицину. Я уверен, наши врачи рано или поздно… кхм… Нет, я не говорю, что они полностью восстановят и…

Мунн плохо лгал. Его мимические мышцы полностью подчинялись ему, но дело было в другом — он лгал с неохотой человека, который не привык этого делать и оттого стесняется сам себя и своей лжи. Когда говоришь с таким, не требуется детектор лжи.

— Протезирование невозможно. От сустава почти ничего не осталось. Сухожилия, нервы, все эти коллатеральные артерии и… У меня больше нет руки, господин Мунн. Только напоминание о ней. Мне предложили протез руки с ограниченной функциональностью. Знаете, что это значит? Мне отрежут то, что осталось, а вместо этого на ремешках повесят такую пластмассовую руку, как у большой куклы. Я не смогу ей управлять, разве что передвигать вещи на столе. Но со стороны она будет неотличима от настоящей. Гарантия отдела протезирования. Разве не отлично?

Прежде он никогда не говорил с Мунном таким тоном. И не позволял себе так долго смотреть ему в глаза. Он думал, что эта вспышка разозлит старика, но тот стал лишь еще более задумчив, молча покачал головой. Да и вряд ли это возможно — вспышка гнева у Мунна. Не того сорта человек. Такие не злятся, не выплескивают эмоций — они не могут позволить себе нарушить собственную сосредоточенность даже на секунду.

— Есть люди, которые с одной рукой полезнее, чем иные — с тремя. Не забывай об этом.

— Извините. Это… эмоции. Наверно, я еще не привык. Все в порядке. Извините.

Маан улыбнулся.

Мунн внезапно протянул руку с открытой ладонью. Ладонь была узкой, с искривленными артритом пальцами, а кожа отчего-то выглядела смуглой.

— Ты сам хозяин собственной жизни. Только дай мне сперва свой пистолет.

— Что?

— Ваш пистолет, старший инспектор Маан!

Голос Мунна лязгнул, как затвор. Таким голосом отдают приказы — и противиться ему невозможно.

— Простите…

— Глупо каяться в ошибке, которую не допускал. Ты действовал правильно, и винить тебя некому. Но ты допускаешь ошибку сейчас, Маан. Это ведь очень серьезная ошибка — полагать себя умнее всех окружающих. Я знаю много людей, которые за подобную ошибку расплатились жизнью. Дай-ка мне свой пистолет. Тот, который передал тебе Геалах, — видимо, на его лице что-то отразилось, потому что Мунн улыбнулся, довольный произведенным эффектом, — Ты же не думаешь, что я совсем слеп?

— Господин Мунн…

— Ты сейчас был на пороге очень большой ошибки. Ты что, решил, что все кончено? Что все позади? Глупости! Ты инспектор, Маан, и ты будешь им до самой смерти, которая, уверен, опечалит всех нас еще очень нескоро. Не торопи ее, Маан, не надо.

— Я ничего такого и не думал, — сказал Маан, не в силах, тем не менее, встретиться с Мунном взглядом.

Он запустил руку под матрас и пальцы коснулись рифленой металлической рукояти.

— Твоя жизнь не закончена. И, кстати, служба твоя тоже не закончена.

— Я уже не гожусь для службы, господин Мунн. Ни как руководитель, ни как инспектор.

— Вздор. Надеюсь, эти глупости пришли тебе в голову только из-за плачевного состояния оной. Ты профессионал высочайшего класса. Такой, каких больше не будет. Несмотря на все мои усилия. Остальные… Среди них много толковых ребят, но никто из них не заменит мне тебя. Всей Луне не заменит, ясно? Ты еще поработаешь на меня!

— Моим отделом руководит Геалах. Мне… Я считаю, по многим причинам это гораздо более правильная кандидатура.

— Я поставил его заменять тебя. И он будет это делать, пока ты валяешься тут… — Мунн обвел рукой палату, — Но ты выйдешь и займешь свое прежнее место. И как только это случится, я встречу тебя на пороге, пожму руку и отдам тебе твой пистолет. Как тебе?

— Подходит, господин Мунн.

Маан не без труда извлек из-под матраса оружие и передал его Мунну, рукоятью вперед. Мунн, судя по всему, давно уже не держал в руках оружие — неуклюже приняв пистолет, он повертел его в руках и опустил в карман пиджака.

— Вот и хорошо. Я жду твоего возвращения. Все мы ждем. У тебя впереди еще добрых полгода, и за это время ты принесешь много пользы и истребишь огромное количество Гнили. Только, — Мунн хрустнул костяшками, — на операции я тебя уже не пущу, как ты понимаешь. Нечего тебе там делать. Не хочу чтобы какой-нибудь шальной Гнилец оторвал тебе голову, она и без того слишком дорого нам обошлась.

— Хорошо.

— Когда тебя выгоняют отсюда?

— Послезавтра.

— И отлично. Только не вздумай заявляться на службу — по крайней мере, в таком виде.

— Врачи говорят, что через пару недель я буду относительно работоспособен. Для кабинетной работы, конечно. Может быть небольшое утомление поначалу, но…

— И слышать не хочу. Если я увижу тебя на службе раньше, чем через месяц, прикажу расстрелять перед фасадом. Понял?

— Понял, господин Мунн, — улыбнулся Маан.

— Замечательно. Считай, что у тебя отпуск. Займись семьей, домом… Разумеется, социальные очки я тебе начислю, включая премию. Возможно, твоему отделу будет без тебя скучновато, зато Кло скажет обо мне доброе слово. Прощай, Маан. Я хочу видеть тебя здоровым — и без глупостей в голове.

И Мунн вышел, так же бесшумно затворив за собой дверь.

Сложнее всего оказалось войти внутрь. Маану доводилось переступать пороги многих домов, очень часто это приходилось делать против воли — из-за дверей несло гнилостным смрадом, указывающим на присутствие чего-то отвратительного. Он никогда не колебался при этом. Должно быть, привычка. Если постоянно, день за днем, прыгать в огонь, наверно это тоже может стать привычкой. Открывая очередную дверь, Маан никогда не был уверен в том, что встретит за ней. Иногда кроме вони не было вообще ничего — лишь пустая квартира, украшенные желтоватыми пятнами стены, разбитая мебель и скрип покосившихся дверей. Это значило, что он опоздал и тот, кто был здесь, уже ушел. Иногда он находил существо, похожее на человека. Иногда у этого существа руки и ноги были вывернуты под жуткими, неестественными углами, точно его пытали много дней подряд, дробя на дыбе суставы. Иногда не было лица, а тело походило на остатки чьего-то не до конца переваренного завтрака. Иногда было еще хуже. Это было неприятно, но, в конце концов, он привык и к этому. И, открывая очередную дверь, внутренне напрягаясь перед последним усилием, он чувствовал себя почти спокойно.