Константин Соловьёв – Fidem (страница 9)

– Разве более титулованные рыцари не собираются почтить Грауштейн своим присутствием? Я не вижу ни одного графского герба.

– Их и не будет, – заверил его Берхард. – Какому уважающему себя сеньору придет в голову тащиться в этот медвежий угол, чтобы полюбоваться на чертову пятку? Уверяю, мессир, все окрестные графья прекрасно знают цену этому чуду. Не будь в этом захудалом монастыре пятки святого Лазаря, замироточило бы хоть даже и тележное колесо. Этот твой приятель Герард попросту пытается поправить состояние своего приората, зазвав побольше паломников. Неудивительно, что стягиваются сюда такие же братья-монахи, как он сам, и прочая шваль. Едва ли ему удастся много выручить с этой задумки.

– Не ляпни чего-то подобного в присутствии священника, – посоветовал ему Гримберт. – Иначе тебе несдобровать. Уверяю, эти господа в рясах относятся к своему чуду самым серьезным образом, а огневой мощи «Судьи» не хватит, чтобы сдержать это ржавое воинство.

– Не буду, – буркнул Берхард. – А теперь, если позволишь, я отведу мулов в конюшню и попытаюсь раздобыть для них хоть бы горсть сена. Чертовы твари боятся грохота.

– Отведи. И заодно постарайся выведать по пути все, что удастся. Если хозяйством у них занимаются облаты или обсерванты, еще лучше. Может, эти будут поболтливее самих монахов.

Берхард удалился, ведя под узду мулов. Бросив взгляд на площадку, Гримберт заметил, что рисунок боя немного изменился. «Жнец» отчаянно пытался сохранить за собой инициативу, но та утекала, как вода из пробитого радиатора. «Варахиил» ожесточенно атаковал его с разных сторон, пытаясь подгадать момент, когда шлем тяжеловеса окажется на траектории огня его орудий. И судя по всему, ждать оставалось недолго.

– Глубокоуважаемые! – Шварцрабэ приставил ко рту ладони, обращаясь к наблюдающим за поединком зрителям общим числом в несколько десятков. – Не будет ли кто-нибудь из вас любезен сообщить, что за славные рыцари сошлись в схватке, а также повод, который свел их вместе?

Гримберт поморщился, и было от чего. Большую часть зрителей составляли сами же монахи, некрозные слуги святого Лазаря. Вернее одинаковых коричневых ряс их выдавала благословенная печать лепры, намертво въевшаяся в лица. Удивительно, что болезни, осененной славой святого, была свойственна истинно дьявольская изобретательность. Она никогда не оставляла одинаковых следов, всякую свою жертву уродуя по-своему, на оригинальный манер. Лица некоторых представляли собой подобие свисающей клочьями гнилой мешковины, другие же, напротив, были чисты, если не считать зловещего потемнения на лбу, жутковатого загара, возвещающего о скором поражении плоти. У некоторых болезнь пожирала носы, оставляя на их месте хлюпающие провалы, или челюсти, превращая рты в подобие открытых кровоточащих язв. Некоторых монахов лепра скручивала, будто пытаясь свить из них пряжу, или, наоборот, превращала в подобие туго налитых скверной бурдюков.

Наблюдая сквозь визор «Судьи» за норовящими заживо слезть скальпами, перекрученными костями и жуткими ухмылками, Гримберт искренне поблагодарил Господа за замкнутый цикл очистки воздуха, благодаря которому он сам оставался в безопасности. Шварцрабэ, судя по всему, лучше фильтрационных установок охраняла его собственная беспечность.

– Тот, который на «Ржавом Жнеце», это сир Томаш фон Глатц. А на «Варахииле» – сир Анжей Ягеллон по прозвищу Стерх из Брока.

Ответивший Шварцрабэ не был монахом, кожа его была чиста. Да и не в характере братьев-лазаритов было облачаться в расшитые колеты с пышными воротниками. Это облачение не могло скрыть необычайно дородную фигуру, живот которой безжалостно выпирал под много раз чиненным и штопанным бархатом. Вот ведь увалень, подумал Гримберт с мимолетной брезгливостью, хотел бы я знать, сколько оруженосцев требуется, чтоб запихать брюхо этого рыцаря в доспех?

– Хуго фон Химмельрейх, странствующий рыцарь, – отрекомендовался Шварцрабэ, с легкостью спрыгивая вниз и протягивая руку толстяку. – К вашим услугам, сир.

– Фран… Сир Франц Бюхер. К вашим!

От Гримберта не укрылось замешательство юнца, как и легкая дрожь его пухлой руки в цепкой хватке Шварцрабэ.

– Если не секрет, сир Франц, сколько полных лет вы прожили на белом свете?

Должно быть, сиру Францу не раз задавали этот вопрос, его пухлые щеки осветились изнутри румянцем.

– Достаточно, чтобы быть посвященным в рыцари.

Лет семнадцать, прикинул мысленно Гримберт. Сущий молочный поросенок. Человек, посвящавший тебя в рыцари, или был в плохом расположении духа, или отличался редким остроумием. В Турине я приказал бы срезать с твоей жирной спины два-три ремня, если бы ты только осмелился подойти с тряпкой к «Золотому Туру». А тут – подумать только – рыцарь!

Однако Шварцрабэ, похоже, был далек от подобных мыслей.

– Не сомневаюсь, сир Франц, не сомневаюсь! – Он потряс руку толстяка, может быть, излишне энергично, но с выражением искреннего восхищения на лице. – Более того, уверен, что, если бы нам пришлось сойтись в поединке, вы бы задали мне славную трепку!

– Признаться, я… Не очень-то опытен в поединке. Меня посвятили лишь год назад и…

– Прискорбно, что скромность не значится среди семи христианских добродетелей, – заметил Шварцрабэ. – Иначе вы бы непременно стали ее земным воплощением.

Румянец Франца Бюхера стал гуще.

– Я… Мой доспех стоит на правом фланге, второй с краю. Зовется «Стальная Гора».

Взглянув в указанном направлении, Гримберт лишь беззвучно выругался. Сооружение, неудачно названное Францем «Стальной Горой», являло собой немалое сходство со своим хозяином – нелепое нагромождение брони и разномастных орудий, многие из которых, судя по всему, были изношены настолько, что представляли собой скорее причудливое украшение, чем инструмент боя.

Однако Шварцрабэ цыкнул зубом с таким выражением, будто увидел самого «Великого Горгона», не меньше.

– Недурная машина, – заметил он тоном знатока. – Тонн пятнадцать?

– Восемнадцать.

– Силовая установка – дизель?

– Два двухтактных. Это… старая модель.

– Старая – значит, проверенная временем! Ох, совсем забыл представить вам моего приятеля, сира Гризео и его «Судью». Сир Гризео – тот еще молчальник, однако обладает зорким глазом и острым языком, что подчас важнее пушек. А теперь, когда мы свели наконец знакомство, умоляю, сир Франц, утолите наше любопытство, рассказав, что здесь происходит и какому поводу мы обязаны за столь интересное зрелище.

А он не дурак молоть языком, подумал Гримберт с некоторой уважительностью. И льстить. Он не знаком с Францем и минуты, а тот уже пыжится от гордости и, судя по всему, готов рассказать все на свете, включая количество бастардов своего папаши. Пожалуй, с этим Шварцрабэ надо поосторожнее, он определенно относится к тем людям, которые способны вскрыть чужую броню без кумулятивных снарядов.

– Сир Ягеллон вызвал на поединок сира Томаша, но приор Герард запретил использовать на территории монастыря настоящие снаряды, вот они и остановились на «Шлахтунге».

– Так вы знаете обоих?

– Познакомились немного в пути, – судя по смущенному кивку их нового знакомого, уже этот факт казался ему поводом для гордости. – Прибыли вместе на вчерашнем пароме.

– Значит, эти двое всего за день нашли повод для размолвки? Неплохо! Совсем неплохо! – Шварцрабэ сверкнул глазами. – Надеюсь, здесь была замешана какая-то темная история с прекрасной дамой? Какие-то мрачные родовые тайны? Нет ничего хуже поединков под надуманным предлогом, порожденных скукой или тщеславием.

– Сир Томаш и сир Ягеллон не сошлись во взглядах на веру, – уклончиво ответил Франц. – Сир Ягеллон не смог согласиться с высказыванием сира Томаша касательно Пресвятой Богородицы, что и послужило причиной вызова.

– Подумать только! – восхитился Шварцрабэ. – Во времена моей молодости среди рыцарей было обычным делом вызывать друг друга на бой из-за пролитой кружки пива или мимолетной пощечины. Отрадно видеть, что нынче господа рыцари ломают копья из-за вопросов веры, точно ученые святые отцы.

Франц смутился еще больше.

– Мне кажется, предмет их спора был далек от теологии, – пробормотал он. – Сир Томаш – старый воин и иногда допускает несдержанность, особенно когда находится в дурном настроении, как сегодня. Сир Ягеллон помянул с благодарностью Деву Марию, на что сир Томаш, маявшийся мигренью, заметил, что не видит в Житии Богоматери никаких чудес. По его словам, он знавал в Брно одну чистую непорочную девицу, которая отличалась всеми мыслимыми добродетелями, выстаивала все службы в церкви и исповедовалась раз в неделю, при этом отличалась невинностью голубки, однако это не мешало ей рожать аккуратно раз в год, что твоей лошади.

– Весьма неосторожное замечание, – заметил Шварцрабэ делано небрежным тоном. – Что ж, мир огромен и многолик, сир Бюхер, и иногда эти лики способны запутать кого угодно. Мне доводилось видеть маркитанток, скромных, как монахини, и монахинь, обладающих такими пороками в самых низменных человеческих сферах, что могли бы сойти за дьяволиц. Однако…

– Бога ради, не сейчас! – одернул его Гримберт. – Кажется, бой вот-вот закончится.

Он оказался прав. Поединок продлился еще двадцать секунд или немногим более того. «Ржавый Жнец» устремился было в решительное наступление, оттесняя массивным корпусом своего более легкого противника, и в какой-то момент Гримберту даже показалось, что тот откроется, подарив сиру Томашу победу. Но он недооценил сира Ягеллона, кем бы тот ни был.