Константин Случевский – По Северо-Западу России. Том I. По северу России (страница 55)
Современный китобойный пароход навсегда обратил в предание прежний способ боя китов с лодочек гарпунами. Все эти рассказы, все эти картинки, изображавшие смельчаков, подъезжавших к океанским гигантам вплотную и бивших их с руки, эти замечательные типы гарпунщиков исчезли, как исчезло в свое время рыцарство после изобретения порохового зелья, как исчезли ямщики с появлением железных дорог. Нет никакого сомнения в том, что нынешний способ боя китов из орудий много безопаснее, много успешнее прежнего; но из этого не следует, чтобы он был совсем легок, вполне безопасен.
Первое, с чем приходится ознакомиться вступившему на китобойный пароход, это, конечно, орудия боя и снаряды. Китобойные пароходы, отваживающиеся ходить за сотни миль в океан, далеко не велики и очень близко подходят своими размерами к обыкновенным невским буксирам средней руки. «Елена», осмотренная путешественниками, длиной — всего 84 фута, «Покров», находившийся в это время в море, — 90 футов; стоят они около 50.000 рублей каждый. Орудие расположено на шворне, на самом носу, и может быть легко поворачиваемо во все стороны и под всеми углами склонения, что совершенно необходимо ввиду неожиданности появления и движении кита. Снаряд состоит из двух частей: собственно из разрывного снаряда, вкладываемого в дуло, и соединенного с ним гарпуна, остающегося вне его. Гарпун обладает особенным механическим приспособлением, состоящим в том, что, в случае удачного выстрела, снаряд, разорвавшись в ките, раскрывает зубцы гарпуна и этим обеспечивает, хотя не вполне, его довольно прочную связь с тушей животного.
Когда орудие заряжено, гарпун, как сказано, остается вне дула, и это вполне объясняет недостаточную верность выстрела, так как снаряд, снабженный гарпуном, подчиняется сильнейшему отклонению. Если принять в расчет колебания самого парохода и движения кита, то становится ясным, насколько необходим хороший наводчик в данном случае, — их действительно немного, и все они на перечете.
К гарпуну прикреплен канат. На «Елене» он имеет шесть «линей» длины, из них каждая в 150 футов, т. е. весь канат длиной около двух верст, и помещение, ему отведенное, весьма почтенно: он наворочен в трюме. Снабженное этим кишечнообразным канатным нутром, с десятью человеками экипажа, судно выходит в море, но только в возможно тихую погоду: иначе выслеживание кита и в особенности бой его становятся совершенно немыслимыми. Океанская зыбь, не прекращавшаяся после бури и в день посещения завода, и еще на следующий день — так долго она держится здесь, однажды начавшись — помешала путешественникам присутствовать при китовой охоте, которая была предположена в грандиозных размерах, с пятью китобойными пароходами одновременно. Как заряжание орудия, так и самый выстрел были произведены по постановленной цели в самой бухте, и далекое эхо множеством перекатов ответило на могучий звук.
По киту в океане далее 25 футов расстояния не стреляют: это было бы лишней тратой времени и зарядов, потому что даже с такого близкого расстояния, с какого производится стрельба, промахи поглощают около 70%. Заметим еще, что, по уверению местных жителей, введение огнестрельной охоты повлияло и на самую натуру китов в прямой ущерб промыслу: прежде кит, выбравшись на поверхность, делал около семи вдыханий; теперь, напуганный, делает он не более четырех. Довольно редки случаи попасть в кита так, чтобы быть вполне уверенным в успехе. Хорошо, что кит, научившись сокращать количество вдыханий, не научился, будучи ранен, менять направление: почувствовав удар, он уходит по прямой линии и тем способствует свободному разворачиванию каната; пароходу дают немедленно полный ход. Иногда замечали даже нечто вроде сопротивления или отместки со стороны кита; так, однажды, пораненный кит едва не отбил винта у норвежского парохода; в 1883 году 12-го июля, в Кольской губе, раненый кит в 90 футов длины едва не опрокинул парохода и перед издыханием поразил совершенно оригинальной, красивой картиной: он вышел из воды головой вверх футов на тридцать и потом уже кончил свое существование. Он был убит по второму выстрелу, и на преследование его употреблено тридцать шесть часов времени.
Профессор Гримм, известный ихтиолог, того мнения, что киты размножаются очень медленно и начинают плодиться поздно, может быть на 50 — 60 году от роду; они производят на свет по одному детенышу в периоды, продолжающиеся несколько лет, так как утробная жизнь длится, вероятно, два-три десятка месяцев. К счастью, для сохранения породы, они плодятся, вероятно, где-нибудь далеко на севере, куда ни гарпун, ни ядро не достигают; совершенно исключительны были случаи, когда в море встречали самку с детенышем: они точно чуют гибель, ожидающую их при движении к югу; однажды была как-то убита Фойном самка, и величина детеныша, заключавшегося в ней, достигала 24 футов длины и трех ар шин в обхвате. Неизвестно даже, скольких детенышей рождает кит, и образ жизни его относится к самым неопределенным, необследованным областям зоологии.
Бой китов, как промысел на нашем Мурмане, существует более двадцати лет; но до последнего времени хозяйничали больше норвежцы, взявшие у нас, на памяти местных жителей, около 300 китов. Фойн, основав в Вадсэ, в Норвегии, жиротопный завод, имел сначала один, а потом три китобойных парохода. В настоящее время в Норвегии 17 компаний с 34 пароходами, и с 1872 по 1883 год, по сведениям профессора Гримма, убито ими 1.530 китов. Количество убитых китов до последнего времени постоянно возрастало; если оно понизилось теперь, то едва ли вследствие уменьшения количества китов, а скорее — вследствие уменьшения спроса на продукты промысла, на спермацет и китовый жир, так как им обоим перебила дорогу нефть и её продукты. Ведь точно так же уменьшился спрос и на другой продукт поморских промыслов: моржовое сало, находившее в прошлом столетии сбыт в количестве до 70.000 пудов, а с начала нынешнего века требование не превышает 12.000 пудов ежегодно.
В Америке китобойный промысел существует с 1712 года; с 1807 по 1845 год число китобойных судов увеличилось с 15 до 257; до начала шестидесятых годов промысел по интенсивности своей остается там почти неизменным. Считая на каждое китобойное судно среднее число бочек китового жира, добытого им, приходится: с 1817 по 1856 год от 1.192 до 1.560 бочек; с 1857 по 1866 год оно падает на 30%, а с 1867 по 1877 год — на целых 50%. Нам, русским, остается только радоваться этому уменьшению американской энергии, так как значительная часть побоищ производится ими в наших водах Берингова и Охотского моря. Говорят, будто количество китов там невероятно велико и их до пяти видов, начиная с крупнейших; говорят, будто, запираемые льдинами в Охотском море, они могут быть убиваемы на выбор. Кроме американцев, орудуют на нашем Востоке англичане и китайцы, так что в отношении числа национальностей наши берега Тихого океана более гостеприимны, чем берега Мурмана, оказывающие гостеприимство одним только норвежцам. Впрочем, Охотское море так далеко! Но Мурман близко и подумать есть о чем.
Нет сомнения в том, что наши поморские промыслы вообще падают. Теперь как-то мало слышно, чтобы русские промышленники ходили на Шпицберген, к Медвежьему, на Новую Землю. О том, что они прежде бывали там, свидетельствуют предания и кресты или так называемые «кекуры», или «гурии» — пирамидки, сложенные из камней и гласящие о прежних посещениях. Значение наших промыслов очень правильно и очень ясно понимал Петр Великий. Удивительно, право, как это всегда во всем и везде встречаешься с этим колоссальным именем?! В 1725 году Петр построил 3 китоловных корабля, и они ходили к Шпицбергену. Екатерина II назначила даже для оседлости китоловов специальную бухту, которая и поныне называется Екатерининской. Последний китоловный корабль был построен при Александре I министром коммерции Румянцевым и сожжен англичанами в 1806 году.
Об англичанах пришлось вспомнить на Мурмане еще вот по какому поводу. Много рассказывают местные люди о том, что прежде, еще не очень давно, в шестидесятых годах, владели мы несколькими хорошими, незамерзающими гаванями на Мурмане, близ границы Норвегии. Затем, гавани эти были уступлены Норвегии, и англичане, говорят, тотчас же будто заключили с новой собственницей этих гаваней, Норвегией, секретное условие, в силу которого она никогда и ни в каком случае не должна возвращать этих гаваней России. Должно полагать, что Норвегия и без того не уступит их, и горячие сожаления поморов об утраченных гаванях очень сильны и глубоко искренни. Из уступленных гаваней, уже в марте месяце, когда наши поморы только еще направляются пешком сквозь снежные дебри к Мурману, норвежцы уже плывут на всех парусах к Канину, Колгуеву, по пути к Новой Земле, нападают на зимовавшие там стада тюленей и моржей, бьют их, распугивают и оставляют нашим промышленникам, прибывающим значительно позже, одни только остатки того, чем могли бы поморы поживиться вполне. Обо всем этом говорят на Мурмане все.
На Мурмане нельзя не вспомнить знаменитого норвежского рома, которым пользуется наше Поморье и распространение которого должно быть отнесено тоже к чудесам Земли Русской. Ром этот, цвета крепкого кофе, разит каким-то невозможным запахом и дает осадок; это — подслащенный, подкрашенный сандалом спирт, которому приданы все свойства опиума примесью кукольвана, стручкового перца и, может быть, чего-либо еще худшего. Если — так говорят — прибавить в этот ром полуторахлористого железа, то он обращается в чернила — несомненное доказательство присутствия дубильного вещества; согласно анализу, произведенному медицинским департаментом, это — «одуряющая жидкость». Испробовать на вкус этот классический ром было делом одной секунды; гораздо труднее и дольше избавиться от острого, едкого вкуса, производимого бесподобным ромом.