Константин Случевский – По Северо-Западу России. Том 2. По Западу России. (страница 38)

«По Высочайшему повелению, хотя я посещаю балтийское побережье исключительно для целей военных, но это не помешало мне заметить, что среди местной интеллигенции существуют сомнения в устойчивости мер к объединению прибалтийской окраины с нашим общим дорогим отечеством. Могу вам объявить, что все такие меры, по непреклонной воле Самодержавного нашего Государя, применяются и будут применяться твердо и бесповоротно. В более тесном сближении вашем с русской семьей Его Императорское Величество, мне хорошо известно, видит для здешнего края верный залог к его преуспеянию. Сохраняя к вам неизменное и полное доверие, которое закреплено в Государе завещанием отца, Его Величество ожидает от вас, оказывающих на край такое всестороннее, повсюду проникающее влияние, безусловно сердечного содействия местным труженикам правительства к утверждению здесь русского дела. Напоминаю вам слово в Бозе почивающего незабвенного моего родителя, в котором Император Александр II, 14-го июня 1867 года, сказал представлявшимся ему в Риге, чтобы они не забывали принадлежности к единой русской семье, нераздельную часть которой составляют, и чтобы содействовали успеху осуществления предположенных тогда мер. Государь Император, зная вашу преданность и ценя чувство долга, преисполнен тем же желанием и, повторяю, безграничным к вам доверием. Такое желание Его Величество с Божией помощью приведет в несомненное на самом деле исполнение. Дай Бог вам скорее и прочнее сплотиться с великой русской семьей. В заключение, пользуясь вашим настоящим собранием, в лице вашем, от имени Великой Княгини и лично от себя, сердечно благодарю вас за радушный прием как здесь, так и в остальных городах прибалтийских губерний, о чем и прошу передать отсутствующим».

В словах этих Великий Князь упомянул о речи, сказанной в Риге 14-го июня 1867 года в Бозе почивающим родителем его, Императором Александром II. Вот эта речь дословно:

«Господа! Вы знаете, с какой радостью Я бываю каждый раз в ваших провинциях. Я умей ценить чувство нелицемерной преданности вашей, — чувство, которое снова так сильно обнаружилось после того, как Бог вторично спас меня от руки убийцы. Я знаю, что это чувство у вас искреннее и наследованное вами. То же могу сказать и о моем доверии к вам. Оно перешло ко Мне преемственно, и Я ручаюсь, что передам его моим детям (Всеобщее «ура»). Но Я желаю, господа, чтобы вы не забывали, что и вы принадлежите к единой русской семье и составляете нераздельную часть России, за которую ваши отцы и братья и даже многие из вас самих проливали свою кровь. Вот почему Я вправе надеяться, что и в мирное время Я найду у вас содействие мне и представителю моей верховной власти, вашему генерал-губернатору, который пользуется Моим полным доверием, — содействие, нужное для исполнения мер и реформ, признаваемых мной необходимыми и полезными в ваших провинциях. Я убежден, господа, что и в этом отношении мое доверие к вам не будет обмануто, и что вы оправдаете его на деле. Остается мне только поблагодарить вас за радушный прием, глубоко тронувший меня».

Безмолвно и глубоко почтительно прослушали представители местной интеллигенции веские слова Великого Князя, Августейшего своего гостя, отличавшиеся мощью и прямотой. бесконечное доверие к слушавшим, завещанное Императором Александром II «его детям», было подчеркнуто, равно как и устойчивость правительственных мер, предпринимаемых к объединению прибалтийской окраины с великой русской семьей. Никому, конечно, как лицам, имевшим счастье постоянно сопровождать Великого Князя в совершавшемся путешествии, не могло быть так ясно, почему именно в Юрьеве, а не в другом месте, сказана была речь, почему и в силу какого именно наблюдения, какого факта произнесено было то или другое слово! Каждому из слов была своя серьезная причина.

Вейсенштейн.

Мыза Аррокюль. Мызная полиция. Отъезд в Вейсенштейн. Пейзаж. Преобладание деревянных построек. Историческое о православии в 1849, 1865 и 1883 годах. Деятельность администрации. Шестимесячные сроки и предбрачные расписки. Проповеди пасторов. Генерал-губернатор Суворов и другие. Пророчество Императора Николая I. Характер новейших обращений в православие. Якобсон. Светский характер лютеранской консистории. Развалины. Историческое. Церкви. Картина Ге. Параллель между русским священником и лютеранским пастором. Возвращение в Аррокюль.

В четыре часа пополудни, 30 июня, покинув Юрьев, путники прибыли около семи часов на станцию Ракке, отстоящую от города на 74 версты. Ровно через час находились они в Аррокюле, имении, принадлежащем графине Толь, урожденной Игнатьевой, с тем расчетом, чтобы проехать в город Вейсенштейн[12] и вернуться обратно, для дальнейшего следования в город Везенберг.

Вейсенштейн, Везенберг — два небольшие городка Эстляндской губернии, мало кому известные у нас даже по имени, представляли тот интерес, что могли дать образчик самых маленьких, еще не посещенных центров балтийского края.

Местность подле Аррокюля ровная, безлесная. Господский дом массивный, каменный, окруженный экономическими постройками, оттенен почтенными деревьями старого сада, к которому, почти вплотную, прилегает роскошный, большой парк, и в одном месте его виднеется красивая часовня — усыпальница семьи хозяев.

Нельзя было не обратить внимания на тот порядок, который здесь, как и в других усадьбах этого края, бросался в глаза. Чувствовалась умелая, опытная, очень строгая рука местной администрации и сами собой напрашивались сравнения с некоторыми особенностями нашего, отходящего в былое, строя сельской полиции, требующего значительного изменения. Конечно, не в одной сельской полиции дело, но почти полное отсутствие ее, во всяком случае, не достоинство. Если в чем, так именно в этом надо отдать прибалтийским немцам полную справедливость, и некоторые заимствования будут вовсе не вредны.

Организация прибалтийской полиции, насколько она еще не тронута мероприятиями новейшего времени, представляется весьма своеобразной. Собственно говоря, тут две полиции: одна, имеющая некоторое, но только по внешности, сходство с нашей городской и сельской полицией, и другая, совершенно своеобразная, административной власти не подчиненная, «мызная» полиция, становящаяся, по самому существу своему, и очень нередко, не только во враждебные, но даже и в комические отношения к первой, в особенности к нижней её инстанции — полиции волостной. но видимый порядок зависит от системы, которая основана на самых действительных средствах: денежных штрафах, взимаемых строго и без всякого снисхождения.

Вейсенштейн — городок, отстоящий от Аррокюля на 32 версты. Отчасти знакомый уже характерный пейзаж, имеющий немного деревень, снова развернулся в бледном освещении солнца, по временам заволакиваемого облаками. Дорога, тщательно размеренная столбиками и камнями, свидетельствовавшими о хозяйственном распределении её между теми, кому надлежит чинить, шла по местности довольно ровной, только изредка сбегая в пологие котловины едва заметных холмов. Крестьянские дома, попадавшиеся в пути, были далеко не роскошны, попадались попросту хаты с накрененными пристройками, жердяные заборы; телеги и лошади плохенькие.

Крестьянские дома далеко не роскошны и во многом напоминают наши, те, что победнее. В здешних четырех уездах Эстляндской губернии: Ревельском, Везенбергском, Вейсенштейнском и Гапсальском или, как их тут называют, в провинциях Гаррии, Вирланде, Иервене и Вике, число всех домов, крытых тем или другим материалом, за 1885 год, представляется в следующих, очень красноречивых для пейзажа и других соображений, цифрах:

тесом — 690 домов

черепицей — 1,135»

лубком — 4,626»

соломой — 33,891».

В Лифляндской губернии соотношение остается почти тем же для всех восьми уездов:

тесом — 1,184 дома

лубком — 10,174»

соломой 56,769».

Из этих цифр явствует, что некоторая романтичность в прибалтийском пейзаже, несомненно, существует и, с этой точки зрения, еще не утратила той художественности, которая, по словам известного германского эстетика Фридриха Фишера, сглаживается и исчезает с развитием культуры, телеграфов и железных дорог. Против цифр спорить трудно.

Направляясь в Вейсенштейн, путники подвигались на запад, к тем местам Эстляндской губернии, где началось или, лучше сказать, многократно начиналось движение эстов в православие. Из разговоров с местными жителями выяснилась одна, до такой степени своеобразная, особенность Вейсенштейна, что она не могла не навести на целый ряд мыслей по вопросу об отношениях православия к лютеранству в здешнем крае. Из разговоров этих можно было заключить, что здешний православный священник, или его предшественник, и лютеранский пастор, или его предшественник, жили постоянно не только в мире, но даже в дружбе, и что только смерть пастора прекратила ее. Это нечто совершенно исключительное, единственное и как пример разрешения одного из жгучих местных вопросов, крайне желательного. Этой дружбы, этого единения между духовенством православным и лютеранским, к сожалению, нет здесь нигде. Отчего? что говорит прошедшее? что говорит настоящее?

При описании Риги было упомянуто вкратце о первом движении в православие в сороковых годах, обусловленном неурожайным временем, тяготой тогдашнего безвыходного положения крестьян и, главное, запрещением им вступать в гернгутерские братства в 1839 году. Упоминалось о страшно тяжелых годах православной церкви в крае. Все, что можно было сделать против православия, было сделано: преосвященному Иринарху возбранено записывать желавших обратиться в православие и сказано не принимать никаких по этому предмету просьб; в Петербург, шефу жандармов Бенкендорфу, написано от генерал-губернатора Палена, что это движение в православие — «возмущение» и потребованы войска; оберпрокурор Св. Синода рекомендовал Иринарху «не вмешиваться в это чисто гражданское дело» и, наконец, в 1841 году сам преосвященный, под присмотром особого чиновника, увезен, через Митаву, в Псков. Таким образом, было «усмирено» представленное «возмущением» и признано «гражданским делом» стремление чисто духовного свойства. Ведь не проявилось же оно раньше, пока существовали гернгутерские общины и доступ к ним народу не запрещался; общин этих, еще в конце прошлого века, имелось в крае сто сорок четыре, и шли к ним бедные люди потому, что проповедники гернгутерские не были тем, чем были всегда лютеранские пасторы — «церковными помещиками» — «Kirchen-Hem»; потому что гернгутерский дом молитвы не был домом страха, не объявлялись тут распоряжения помещиков, объясняемые и подкрепляемые текстами Св. Писания с церковной кафедры и покорность не была единственной темой гернгутерских проповедей. Не подтасован же, в самом деле, историей тот факт, что, как только запретили гернгутерство в 1839 году, так тотчас же, словно по данному знаку, в сороковом году, началось движение в православие? Что гернгутерство успокаивало, удовлетворяло людей бедных, видно уже из числа общин, — числа, которое, ко времени их закрытия, значительно возросло. Отчего же, в самом деле, не сказывалось стремление к православию раньше? Отчего же не обвиняли тогда, бессильное теперь, гернгутерство в том, в чем обвиняют православную церковь: в обещании, для привлечения к себе, всяких земных благ? Удивительно ли, что крестьяне бросились тогда к православию, потому что очень хорошо испытывали на себе практику того, что доказывали на ландтаге 1841 года Гиммельстиерн и Фелькерзам словами, а именно: что дворяне, освободив крестьян без земли, совершили вовсе не подвиг, а «выгодное дело», «ein gutes Geschaft».