Константин Случевский – По Северо-Западу России. Том 2. По Западу России. (страница 126)

Святой Сергий, как и первосвятители славянства св. Кирилл и Мефодий, принадлежал к роду знатных бояр, а именно ростовских, и родился в четырех верстах от Ростова Великого, там, где стояла когда-то обронившая где-то в истории свое имя «некая весь», а теперь расположена небольшая обитель Варницкая. Первый жизнеописатель св. Сергия, его ученик, блаженный Епифаний, говорит о том, что еще во чреве матери своей младенец, во время одного из праздничных богослужений в церкви, слышимо для всех, трижды в главные минуты литургии вскрикнул. Митрополит Филарет замечает по этому поводу, что в наше время «люди более проницательные может быть осмеливались бы догадываться, что таинственный восторг благочестивой матери в три важные периода священнодействия сообщил необыкновенное возбуждение жизни плоду, который она носила во чреве», но в то время, когда жил Епифаний «любили не столько любопытные умствования», как ныне, и признавали только совершившийся факт. Если, как выше замечено было, существует некоторое сходство в очертаниях деятельности св. апостола Павла и св. Сергия, то и тут, в этом предании, передаваемом Епифанием, сказывается желание народное приобщить сродственностью судьбы лаврского преподобного с судьбами других очень важных его предшественников, а именно: пророков Иеремии, Исаии, Иоанна Крестителя, Николая Чудотворца и нескольких других, включительно до Петра, митрополита московского. Подобно тому, как посвятила св. Анна и её муж своего будущего сына Самуила на служение Богу, посвящен был тому же еще до рождения и преподобный Сергий своими родителями. Он родился 3 мая 1319 года и окрещен именем Варфоломея.

Первые дни жизни преподобного опять-таки ознаменовывались чудесами: младенец не брал груди матери своей, когда матери случалось насыщаться мясной пищей, а также по средам и пятницам; истолкователь этого сведения, митрополит Филарет замечает, что в этом сказывались «предшествовавшие расположения матери и проявлялись семена будущих его, Сергия, расположений».

Учение грамоте давалось подраставшему мальчику очень трудно; только благословение какого-то неизвестного старца, принятого в их дом, неожиданно пробуждает в нем способности, и влечение к уединению и молитве сказывается с годами все сильнее. Замечательно, что тяготу первых ударов Москвы, объединявшей Русскую землю, пришлось испытать на себе именно тому ребенку, который впоследствии, став взрослым, отдает себя всего именно атому единению с Москвой, во имя Бога. Случилось это так, что в Ростов Великий приглашены были из Москвы великокняжеские воеводы, начавшие хозяйничать в нем с таким упорством, что забирали имущество частных лиц и даже повесили вниз головой ростовского градоначальника боярина Аверкия; многие решились тогда покинуть Ростов, и в числе их находились и родители Варфоломеевы. Вопрос о том, куда им направиться, разрешен был тем, что именно в то время в село Радонежское, данное в удел великой княгине Елене, призывали переселенцев и давали им льготы; туда-то и направилась семья Варфоломеева.

Не позже 1339 года умерли родители Варфоломеевы, постригшись в Хотьковском монастыре; ушел в тот же монастырь и Стефан, старший брат Варфоломеев, и, наконец, на 21 году пришел туда же и сам Варфоломей. Оба брата, отыскивая уединения и пустынножительства, скоро покинули монастырь и поселились в лесу, в десяти верстах от Хотьковского монастыря, и на том самом месте, где красуется теперь лавра, поставили своими руками, в 1340 году, церквицу во имя св. Троицы. Отсюда — начало будущего монастыря, поставленного не иноком, не постриженником, а юношей боярского рода. Пострижение принял Варфоломей уже после ухода брата Стефана в этой самой церквице в 1342 году от некоего старца игумена Митрофана и назвался тогда Сергием, — имя, с которым перешел он в бессмертие.

Безусловное уединение, исполненное молитв и, если судить по рассказам самого преподобного, записанным его учеником и жизнеописателем, долгой борьбы с различными воплощениями бесовскими, не нарушалось для юноши в течение трех лет. Только к этому сроку проведали люди о замечательном отшельнике и его святой жизни, и начали мало-помалу приходить к нему некоторые для того, чтобы поселиться с ним вместе.

Вначале имелось всего двенадцать человек братии. Большую часть работ, например, постройку хижин, заготовление дров и пищи, омовение и погребение усопших, шитье одежды, брал на себя сам Сергий, причем, несмотря на холод, труды и долгие молитвы, сохранил большую физическую силу, так что, как говорит Епифатий, «имел силу противу двух человек». В этом небольшом поселении отшельников не имелось ни устава, ни начальника, и самая церковка, построенная преподобным, служила только местом сбора для молитвы, но не имела еще своего постоянного священнослужителя.

Если целые три года оставался Сергий безусловно одиноким, то не менее двенадцати лет длилось это, так сказать, бесформенное нарождавшееся развитие общежития, с небольшими переменами личного состава вследствие смерти того или другого, но все еще непризнанного, неосвященного. Имелись уже в пустыне налицо могилы нескольких отошедших и между ними игумна Митрофана, того же, может быть, который постриг преподобного Сергия и пришел умереть подле него; но ни своего игумна, ни определенного устава еще не существовало.

Только после неоднократных настояний братии, просившей Сергия принять, наконец, игуменство, решил он отправиться к святителю Афанасию, все еще надеясь, что не его, а кого-либо другого дадут в необходимые, законные руководители возникавшего общежития. Он ошибся, однако: несмотря на полное отчуждение от жизни, несмотря на тогдашнюю пустынность мест радонежских, в которых еще полвека спустя ловились бобры, и цари московские потешались охотой на бобров, лосей и медведей, далеко еще не старый Сергий стал уже известен даже некоторым далеким святителям церкви; он должен был, наконец, уступить настояниям Афанасия, когда тот сказал ему: «Возлюбленный! ты все стяжал, а послушания не имеешь!»

Легко сказать, конечно: «ты все стяжал»; но если принять в расчет, что эти веские слова обращены были маститым представителем церкви, управлявшим митрополией, к тридцатипятилетнему иноку, не имевшему, так сказать, никакого официального значения, то становится понятным, как возрастало легендарное значение Сергия еще в то время, когда он не совершил, кроме основания общежития, ровно ничего из тех деяний, которые дают ему великое право на историческое значение. Необыкновенно было и самое посвящение его в игумены: поставленный немедленно по изъявлении согласия в иподиакона, он, при совершении литургии, произведен в иеродиаконы и на другой уже день облечен благодатью священства. Церковка, построенная руками Сергия, получила право освящаться служением литургии, а бесформенное бытие братии обращалось в правильное, монастырское, и какое монастырское: воплотился монастырь Троице-Сергиев!

Ничего общего с тем, что имеется теперь налицо в богатой, венчанной золотыми маковками лавре, не было тогда. По свидетельству известного Иосифа Волоколамского, жившего сто лет позже, нищета в Сергиевом монастыре была так велика, что книги писались не на пергаменте или хартии, а на берестах; не всегда хватало инокам пшеницы для просфор, которые, начиная от молотьбы пшеницы, Сергий любил изготовлять сам; оказывался недостаток фимиама для каждения, недоставало воска для свеч, которые опять-таки скатывал сам игумен, и вместо свеч и лампад зачастую горели при богослужении лучины. Реликвиями этого далекого времени являются хранимые в лаврской ризнице деревянные сосуды, употреблявшиеся Сергием при священнодействии, и его простое крашенинное облачение. В этой именно бедной ризе с убогим посохом Сергия и древнейшим крестом его в руках, имея на груди старую бедную панагию, а на голове более чем убогую митру, которую носил еще преподобный Дионисий, митрополит Платон, окруженный всем золотом, всем великолепием своего клира, встречал однажды Державных Посетителей Лавры; этому именно митрополиту Платону обязана Лавра наибольшим своим великолепием.

Прошло еще десять, двенадцать лет, — дремучие леса, окружавшие юную обитель, все еще существовали, и только мало-помалу, благодаря бежавшей в народе славе Сергия, пустыня стала давать прогалины и, наконец, подле самого монастыря проложена большая торная дорога в северные города. Тогда к обители стали прибегать не только простые люди, но бояре и князья; слухи о воскрешении преподобным мертвого ребенка, об исцелении бесноватого вельможи, о вызове им из земли ключа живой воды, не достававшей обители, служили к тому, что дороги к монастырю становились людными, шло заселение местности, и, наконец, еще при жизни самого Сергия поселенцы «исказиша пустыню и не пощадеша, и составити села и дворы многи. Если принять в расчет, что во время земного бытия Сергия учениками его основано до 25 монастырей, а вообще от Сергиевой обители и её подвижников возникло впоследствии до 70 монастырей, повсюду сеявших веру, труд, грамотность и развитие, то одно уже культурное значение насаждений Сергия чрезвычайно велико.

В длинном ряду многочисленных легенд и преданий, унизывающих жизнеописание Сергия, есть, между прочим, одно, очень красивое, вполне ясно обрисовывающее эту именно сторону деятельности монастыря. Вот это предание.