18+
реклама
18+
Бургер менюБургер меню

Константин Симонов – Стихотворения и поэмы для 11 класса (страница 406)

18
Киберматерью была его Лили. Убивались или любили. Или – или. Лилю Брик клеймили интриги: «Чёрный пояс на ней с резинками». Местечковый акцент меняли комбриги на метерлинковской. Не любил его критик в кофточке. Наш народ так его и не понял. Нацепив на лацкан морковку, уходил Маяковский по небу. Озарённая преступлением, вся страна подымалась в гору. Окровавленными ступенями по шинелям шли «разговоры». Рты заклеены, как конверты. Не удерживаюсь от трюизма: Маяковский – первая жертва государственного терроризма. По шляпам, по пням из велюра, по зеркалу с рожей кривой, под траурным солнцем июля — отравленный сволотой, блуждает улыбочкой Юра, последний российский святой. Суперстары. Супостаты. Хрущёв круче Троцкого. Он своих крестьян подставил в эпицентре Тоцкого. Используйте силу свою. Мы гости со стороны. Вы бьёте по острию. Я гвоздь от иной стены. Мне спину согнули дугой, по шляпку вбили вовнутрь. Я гвоздь от стены другой. Слабо Вам перевернуть?! Битый ноготь черней, чем дёготь, — боязно глаз впереть. Назад невозможно дёргать. Невозможно – вперёд. Вы сами в крови. Всё испортив, ошибся конторский вождь. Сияет стена напротив — та, от которой я гвоздь. Я выпрямлюсь. Я найду. Мы гости иной страны. По шляпку в тебя войду — я гвоздь от Твоей стены. Мост. Огни и лодки. Речушки борозда. Баржа с седеющей бородкой ползла, как старая дыра.

Нью-йоркский отель «Челси» – антибуржуазный, наверное, самый несуразный отель в мире. Он похож на огромный вокзал десятых годов, с чугунными решётками галерей – даже, кажется, угольной гарью попахивает. Впрочем, может, это тянет сладковатым запретным дымком из комнат.

Здесь умер от белой горячки Дилан Томас. Лидер рок-группы «Секс пистолс» здесь или зарезал, или был зарезан своей любовницей. Здесь вечно ломаются лифты, здесь мало челяди и бытовых удобств, но именно за это здесь платят деньги. Это стиль жизни целого общественного слоя людей, озабоченных социальным переустройством мира, по энергии тяготеющих к «белым дырам», носящих полувоенные сумки через плечо и швейцарские офицерские крестовые красные перочинные ножи. Здесь квартирует Вива, модель Энди Уорхола, подарившая мне, испугавшемуся СПИДа, спрей, чтобы обрызгать унитазы и ванную.

За телефонным коммутатором сидит хозяин Стенли Барт, похожий на затурканного дилетанта-скрипача не от мира сего. Он по рассеянности вечно подключает вас к неземным цивилизациям.

В лифте поднимаются к себе режиссёры подпольного кино, звёзды протеста, бритый под ноль бакунинец в мотоциклетной куртке, мулатки в брюках из золотого позумента и пиджаках, надетых на голое тело. На их пальцах зажигаются изумруды, будто незанятые такси.

Обитатели отеля помнили мою историю.

Для них это была история поэта, его мгновенной славы. Он приехал из медвежьей снежной страны, разорённой войной и строительством социализма.

Сюда приехал он на выступления. Известный драматург, уехав на месяц, поселил его в своём трёхкомнатном номере в «Челси». Крохотная прихожая вела в огромную гостиную с полом, застеленным серым войлоком. Далее следовала спальня.

Началась мода на него. Международный город закатывал ему приемы, первая дама страны приглашала на чай. Звезда андеграунда режиссер Ширли Кларк затеяла документальный фильм о его жизни. У него кружилась голова.

Эта европейка была одним из доказательств его головокружения.

Она была фоторепортёром. Порвав с буржуазной средой отца, кажется, австрийского лесовика, она стала люмпеном левой элиты, круга Кастро и Кортасара. Магниевая вспышка подчёркивала её близость к иным стихиям. Она была звёздна, стройна, иронична, остра на язык, по-западному одновременно энергична и беззаботна. Она влетала в судьбы, как маленький солнечный смерч восторженной и восторгающей энергии, заряжая напряжением не нашего поля. «Бабочка-буря» – мог бы повторить про неё поэт.

Едва она вбежала в моё повествование, как по страницам закружились солнечные зайчики, слова заволновались, замелькали. Быстрые и маленькие пальчики, забежав сзади, зажали мне глаза.

– Бабочка-буря! – безошибочно завопил я.