Константин Симонов – Стихотворения и поэмы для 11 класса (страница 169)

уж не любимая – вдова, ещё твоя, уже – чужая… О тумбы, о прохожих трусь я… Венера? Продавец мороженого!.. Друзья? Ох, эти яго доморощенные! Я спотыкаюсь, бьюсь, живу, туман, туман – не разберёшься, о чью щеку в тумаке трёшься?… Ау! Туман, туман – не дозовёшься… Мальчики с финками, девочки с фиксами. Две контролёрши заснувшими сфинксами. Я еду в этом тамбуре, спасаясь от жары. Кругом гудят, как в таборе, гитары и воры. И как-то получилось, что я читал стихи между теней плечистых, окурков, шелухи. У них свои ремёсла. А я читаю им, как девочка примёрзла к окошкам ледяным. На чёрта им девчонка и рифм ассортимент? Таким, как эта, – с чёлкой и пудрой в сантиметр?! Стоишь – черты спитые, на блузке видит взгляд всю дактилоскопию малаховских ребят. Чего ж ты плачешь бурно, и, вся от слёз светла, мне шепчешь нецензурно — чистейшие слова?… И вдруг из электрички, ошеломив вагон, ты, чище Беатриче, сбегаешь на перрон! Мы писали историю не пером – топором. Сколько мы понастроили деревень и хором. Пахнут стружкой фасады, срубы башни, шатры. Сколько барских усадеб взято в те топоры! Сотрясай же основы! Куй, пока горячо. Мы последнего слова не сказали ещё. Взрогнут крыши и листья. И поляжет весь свет от трёхпалого свиста межпланетных ракет.

ТИШИНЫ ХОЧУ!

Шестидесятые

Лиловые сумерки Парижа. Мой номер в гостинице.

Сумерки настаиваются, как чай. За круглым столом напротив меня сидит, уронив голову на локоть, могутный Твардовский. Он любил приходить к нам, молодым поэтам, тогда, потому что руководитель делегации Сурков прятал от него бутылки и отнимал, если находил. А может, и потому, что и ему приятно было поговорить с независимыми поэтами. Пиетет наш к нему был бескорыстен – мы никогда не носили стихи в журнал, где он редакторствовал, не обивали пороги его кабинета.

В отдалении, у стены, на тёмно-зёленой тахте полувозлежит медноволосая юная женщина, надежда русской поэзии. Её оранжевая чёлка спадала на глаза подобно прядкам пуделя.

Угасающий луч света озаряет белую тарелку на столе с останками апельсина. Женщина приоткрывает левый глаз и, напряжённо щупая почву, начинает: «Александр Трифонович, подайте-ка мне апельсин. – И уже смело: Закусить».

Трифонович протрезвел от такой наглости. Он вытаращил глаза, очумело огляделся, потом, что-то сообразив, усмехнулся. Он встал; его грузная фигура обрела грацию; он взял тарелку с апельсином, на левую руку по-лакейски повесил полотенце и изящно подошёл к тахте.

«Многоуважаемая сударыня, – он назвал женщину по имени и отчеству. – Вы должны быть счастливы, что первый поэт России преподносит Вам апельсин. Закусить».

Вы попались, Александр Трифонович! Едва тарелка коснулась тахты, второй карий глаз лукаво приоткрылся: «Это Вы должны быть счастливы, Александр Трифонович, что Вы преподнесли апельсин первому поэту России. Закусить».