Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 9)

А несколькими строками выше: «...судя по выражению, весь ушел в себя и замкнулся». Думается, Чехов — неумолимый приверженец краткости и страстный любитель вычеркивать — мог бы обойтись без слов «судя по выражению». В рассказе, наверное, обошелся бы. Но в очерке оставил. Не потому ли, чтобы придать своему наблюдению абсолютную подлинность?

Изобличая жестокость, бесправие, лицемерие, фальшь, пошлость, душевную нечистоплотность, невежество, Чехов глубоко понимал высокое призвание человека, верил в него и был непримирим к любым формам попрания человеческого достоинства. «Какое наслаждение уважать людей!» — отметил он в своей записной книжке.

Уважением к человеку отмечено и все трехмесячное поведение Чехова на Сахалине, и все, о чем он поведал в книге об этом острове. И удивительно: может быть, впервые и единственный раз в жизни он высказал удовлетворение своим литературным детищем — тем, что в его «...литературном гардеробе будет висеть и этот жесткий арестантский халат».

«...Какой кислятиной я был бы теперь, если бы сидел дома!» — написал он, возвратясь в Москву. И если б не поездка на Сахалин, может, не было бы знаменитой «Палаты № 6» — этого гневного обличения царского самодержавия, согнавшего в грандиозную палату-тюрьму народы России, — рассказа, который так ценил Ленин; не было бы и «В овраге». Да и многое другое, что было создано писателем в последующие годы, пропиталось особым драматизмом, как бы «просахалинилось».

Чехов был одним из великих подвижников своего времени, которые «нужны, как солнце».

Мне предстоял еще один перелет по Сахалинской области. На Курилы. Более сорока островов выстроились дугой, заслонив Охотское море от Тихого океана, — младшие братья большого Сахалина.

Самолет приземлился у самого подножия вулкана Менделеева. Вполне миролюбивая гора, плотно укутанная в хвою. Но кое-где над серыми прогалинами курится дымок, а к берегу океана невидимыми подземными путями пробивается горячая вода. Искупайтесь в целительных ключах — пройдет усталость, вы взбодритесь и почувствуете себя помолодевшим лет на десять.

Во всю свою силу, от души поработала природа на острове Кунашир. Всего здесь в избытке — и озер, и леса, и гор, и целебных источников, но вдоволь и дождей, и долгих зимних холодов, ураганных ветров, океанских штормов. Живут здесь люди трудолюбивые и щедрые душой, мужественные и скромные...

Океан в тот день был беспечно спокоен. Я шел по берегу и собирал ракушки. Кто-то окликнул меня. На борту старого кунгаса, вытащенного на песок, стоял уже немолодой рыбак с широким обветренным лицом, жилистыми с въевшейся морской солью руками, в высоких сапогах.

— Что вы всякую мелочь собираете? Вот возьмите — на память, — и он протянул мне великолепную раковину, сверкающую оранжево-белым перламутром с мягкими голубыми прожилками.

Как же отблагодарить доброго человека? В сумке у меня была книга — сборник чеховских рассказов. Вот я и подарил ее рыбаку.

— Чехов, — прочитал он на обложке и добавил: — Наш, сахалинский!

Рыбак был с большого острова.

ТРИ ЧУДА

Горы, ущелья, бурные реки, водопады и озера в окружении молчаливых, суровых скал — колыбель армянского народа.

Камни, камни... Царство камней! Кажется, здесь немыслима жизнь. Но люди живут. И живут давно. С незапамятных времен.

Из камня они строили жилища, воздвигали крепости и храмы. На камне взрастили виноградную лозу, дерево и злак.

Камень сопутствует всей жизни армянина, всей армянской истории. Он и беда и счастье. В окрестностях Гориса, что стоит в горах Зангезура, солнце, вода и ветры изваяли из камня причудливые скульптуры. Рассказывают, что, когда грозный Тимур подошел со своей конницей к здешним местам, он в изумлении остановился: ему почудилось, что перед ним неодолимое войско. И бесстрашный доселе Тимур отступил от Гориса.

Природа подсказала армянским зодчим формы, набросала чертеж-черновик, который в подробностях усовершенствовал человек, создав неповторимый, самобытный архитектурный стиль. Поглядите на островерхие, словно изваянные чудотворцем, скалы Гегарта, на вертикально взнесенные плоские как стол вершины Лори, на плавные контуры Гегамских гор. Не отсюда ли такое совершенство линий в куполах и фризах древних армянских храмов-крепостей, не отсюда ли ясность замысла, поразительное чувство пропорции и ритма в творчестве лучших современных армянских архитекторов, сочетающих традиции древнего зодчества с почерком нашего века? Нынешние зодчие так же искусно, как и их предки, умеют «вписывать» сооружения в пейзаж.

Кромлехи и дольмены бронзового века, урартские крепости и языческие капища, храмы раннего христианства, средневековые монастыри-университеты... Их тысячи на небольшой земле Армении, этих уникальных памятников из туфа и базальта. Из такого же камня высятся теперь сооружения нынешнего времени.

Немыслима Россия без башен кремлевских, без волжского раздолья, без задумчивых северных лесов. Нельзя представить себе Францию без мостов через Сену или тихих лугов Нормандии; Англию — без дуврских меловых скал и Вестминстерского аббатства. В природе и архитектуре каждой страны есть то, что можно назвать эмблемой не только внешнего ее облика, но ее истории, ее характера, ее души...

Что видит пассажир самолета перед тем, как приземлиться в Ереване?

Айсберги облаков, застилавшие землю, оказались над вами, а ослепительно пламенеющая синева — внизу: Севан, чудо, закинутое в заоблачную высь. Справедливо шутят, что Севан ближе к небу, чем к уровню моря. И наверное, потому его чистые воды так восприимчивы и чутки к краскам близкого ему неба, которое поминутно окрашивает их в самые необыкновенные тона и полутона.

Мгновенье, и под крыльями самолета уже чернеет воронка древнего вулкана Арагац. Ранним летом его четыре макушки еще сверкают снегом, а склоны уже покрыты свежей зеленью трав. Как бутоны белых роз над густой листвой.

За те секунды, что нужны для прочтения этих строк, самолет спустился к просторной долине, и в небе уже — Арарат. Библейская гора всей своей громадой встает над долиной, но кажется легкой — ее вершина недосягаема для облаков, и она парит над ними, будто в космической невесомости. Напрасно искали там ковчег — куда мог причалить старец Ной, если сама эта гора плывет над землей?

Итак — Севан, Арагац, Арарат. Три чуда Армении, что за минуты видятся человеку, подлетающему к Еревану, и сопровождают его повсюду в Армении зримо и незримо.

В этом городе я прожил многие годы. И каждая встреча с ним — как встреча с любимым человеком, к которому не перестаешь мысленно обращаться и тогда, когда разлучен далеким расстоянием. И не новую складку на лбу или белый волосок у виска подмечаешь, отчего лик близкого становится тебе еще дороже. Нет, город молодеет, оставаясь старым. А Ереван в этом смысле особенный. Он очень древний. Он ровесник Вавилона, Ниневии, Персеполя. Их нет, этих городов, Ереван живет и молодеет, храня то жизнестойкое, что дала ему история. Храня и передавая все духовное — от тех, кто был, тем, кто есть, и тем, кто будет.

Просторный, сверкающий зеленью парков, чистыми струями фонтанов, украшенный орнаментами, мозаикой, фресками, Ереван немыслим, неотделим по краскам своим, по контурам и характеру от тех двух холмов, что высятся на его окраинах: от них ведет свою родословную нынешняя столица Армении.

Всего лишь в пятидесятом году нашего века на холме Арин-берд нашли базальтовый камень с урартской клинописью 782 года до нашей эры. Клинопись возвещала о том, что «Бога Халди величием Аргишти, сын Менуа, эту мощную крепость построил, назвал город по имени Эребуни, во имя могущества страны Биайны и для устрашения вражеских стран. Аргишти говорит: «Земля была пустынной, могучие дела я на ней совершил...»

Так из далеких времен пришло к людям нашего века каменное послание о том, как и когда возник один из древнейших городов мира. Раскрылась давняя тайна. И вот потомки тех, кто 2750 лет назад укладывал циклопические стены крепости, возводил царские палаты и обжигал громадные глиняные карасы — сосуды для вина и зерна, — расчистили руины древнего городища, уложили базальтовые ступени к вершине холма, соорудили музей у его подножья. Камни возносились кранами — рабы таскали их на спинах. Экскаваторы вгрызались в каменистую землю — рабы ломали ее киркой. Нет, это не игра на «технических» контрастах. Она была бы смешной и неуместной. И не в том суть, что вокруг те же камни и та же каменистая почва. Труд одних спустя много веков продолжают другие — и во всем этом воплощается духовная связь трудолюбцев-мастеров, разделенных почти тремя тысячелетиями. Духовные мосты прочней каменных.

С небывалой осторожностью работали люди, чтобы, не дай бог, не повредить бесценных стен, сложенных праотцами, не ведавшими, что придет пора, когда их пра-пра-пра... правнуки с благоговением будут чтить ими содеянное.

Километрах в пяти от Арин-берда возвышается другой холм. Весь красного цвета. Он так и называется — Кармир-блур, красный холм.

В конце тридцатых годов здесь обнаружили клинопись, упоминавшую имя другого урартского царя — Русы. А на каменном фундаменте древнего храма было высечено название крепости и города: Тейшебаини — по имени бога войны Тейшебы. Город этот немного моложе Эребуни. Археологические находки богаче. Сюда из Эребуни перекочевало оружие, шлемы, колчаны, щиты, украшения из бронзы, серебра, золота. Это была мощная крепость, а город — крупный урартский административный центр, окруженный садами, виноградниками, пшеничными полями.