Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 56)

— Ты настоящий битлисец, — сказал ему Сароян. — Моя мать и дядя говорили, что в нашем городе все были красавцы.

Сароян побывал в доме Папаяна. Мать драматурга Грап (ей тогда было уже восемьдесят) поцеловала Сарояна в лоб, а он склонился и нежно поцеловал ей руку.

Разговорились. И Сароян узнал в тот вечер, что Папаяны жили в Битлисе по соседству с его родителями — отцом Арменаком и матерью Такуи — дом к дому. Старая Грап вспомнила, что во дворе у Сароянов росло большое тутовое дерево. Его крупные белые плоды были сладки как мед. Летом мальчики взбирались на дерево, трясли ветки, и спелые ягоды сыпались на полотно, разостланное на земле. В такие дни Сарояны приглашали Папаянов полакомиться сочной тутой.

— Жаль, меня не было тогда на свете, а то бы и я съел. — Помолчал и, как бы про себя, добавил: — Может, когда-нибудь побываю в Битлисе. Ведь я никогда там не был.

Спустя два года ему удалось съездить в Битлис — «в город, выстроенный в горах», где и улицы «были пробиты в горах». Позже он сообщил Ашоту Папаяну, что без труда разыскал отчий дом — так точны были рассказы матери, дяди и старушки Грап.

Руины Звартноца, храма VII века. Суровая голизна громадных камней, четкий орнамент на низвергнутых капителях: орел, виноградная гроздь, гранат. И — будто туго закрученная пружина — символ «вечного движения».

Сароян ходит молча, непривычно медленно, погруженный в себя. «Удивляться надо молча», — скажет он позже.

Я был тогда корреспондентом «Литературной газеты» по республикам Закавказья и конечно же собирался написать репортаж о пребывании Уильяма Сарояна в Армении. Вот и поджидал удобного момента, чтобы побеседовать с ним.

Когда был закончен осмотр Звартноца и Сароян вернулся к привычной своей общительности, я попросил его об интервью.

— Хоть сейчас. Задавайте вопросы.

Тут по моей просьбе хотел было вступить в свои обязанности переводчик: мне казалось, что Сарояну будет легче изъясняться по-английски. Он категорически отказался от услуг переводчика и повел разговор на армянском языке. Иногда затруднялся, искал подходящее слово, но ни разу не перешел на английский. А о беседе и о том, как она далее обернулась для нашего гостя, скажу чуточку позже.

Сароян уезжал из Советского Союза. Рачия Кочар, Ашот Папаян и я решили проводить его до Тбилиси, откуда он отправится в Батуми, потом морем — в Грецию.

Ровно в девять утра, как условились, мы выехали из Еревана. В машине я спросил Сарояна, неужели и сегодня он успел поработать, «настучать» свои странички.

— Это для меня так же необходимо, как выпить чашечку кофе или побриться, — ответил он.

Остановились на Севане. Подошли к берегу. Вода в озере, согретая летним горным солнцем, успела уже остыть. Было довольно зябко. Ашот Папаян скинул с себя костюм: купаться, купаться!

— Вот это битлисец! — с гордостью сказал Сароян.

Пока мы с Кочаром наблюдали, как здоровенное тело Ашота барахтается в холодной воде, Сароян куда-то исчез. Мы обернулись и увидели его совершающим какие-то странные перебежки. Он прыгал через камни, останавливался, нагибался к земле, вскакивал и снова устремлялся вверх по крутому берегу.

— Что случилось, Уильям? — крикнул Кочар.

Сароян не унимался. Наконец остановился и, держа что-то в руке, стал внимательно рассматривать.

Мы подошли к нему.

— Почтенное животное. Солнце любит. А какие глаза! — с детской восторженностью говорил он.

В руке у него была обыкновенная, серая, как камень, маленькая ящерица с удивленно выпученными глазами.

— Как она смотрит, а? Как смотрит! — снова сказал он и бережно опустил ящерицу на плоский валун. Она тут же скрылась.

Этот эпизод показался мне особенно примечательным после того, как я прочитал в сборнике Уильяма Сарояна «Меня зовут Арам» рассказ «Гранатовая роща». Там есть тонкий, смешной, порой нарочито несуразный, внешне предельно простой, а по сути многозначительный диалог Арама и дяди Мелика. Позволю себе процитировать некоторые места.

«Рогатая жаба выползла на поверхность прямо у него из-под ног. Дядя стиснул мне плечо и замер в благоговейной неподвижности.

— Что это за животное?

— Это крохотная ящерица?

— Это мышь с рожками. Что это такое?

— Не знаю наверное. Мы их зовем рогатыми жабами...

— Она не ядовитая? — сказал он.

— Если ее съесть? Или если укусит?

— В том и другом случае, — говорит дядя.

— По-моему, они несъедобные, — говорю я. — Но, кажется, безвредные. Я их много ловил. В неволе они тоскуют, но не кусаются. Поймать ее?

— Пожалуйста, — говорит дядя.

Я подкрался и схватил рогатую жабу, а дядя за мной наблюдал...

Я протянул рогатую жабу дяде. Он старался показать, что ничуточки ни боится.

— Прелестная крошка, правда? — сказал он не совсем твердым голосом.

— Хотите ее подержать?

— Нет, — сказал дядя. — Лучше ты сам. Я никогда так близко не видел этих зверюшек. Гляди-ка, да у нее есть глаза! Она, наверное, нас видит.

— Конечно, — говорю я. — Она смотрит прямо на вас...

— Какие огромные глаза для такого маленького создания. Ты уверен, что они не сердятся, когда их хватают руками?

— Они, наверное, сейчас же забывают об этом, как только их отпустишь.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Да, вряд ли у них хорошая память.

Дядя выпрямился и глубоко вздохнул.

— Отпусти ее с миром, — сказал он. — Не надо быть жестоким с невинными тварями божьими. Раз она не ядовитая и не злопамятна... отпусти эту робкую крошку на землю. Будем добры ко всем зверюшкам, которые живут на земле вместе с нами».

Сначала я подумал, что диалог этот навеян эпизодом, случившимся на Севане. Но потом узнал, что рассказ «Гранатовая роща» написан задолго до этого, и тогда... тогда меня поразило, как сильно и непосредственно живут в художнике творчески уже выпестованные детали. Ведь на севанском берегу Сароян вел себя прямо по рассказу — сам по своему рассказу...

Мы уже принялись за еду в прибрежном ресторане, когда появился посиневший от холодной воды Ашот Папаян. Он обтирал платком затылок, шею, потом просунул платок под сорочку. Заметив насмешливый взгляд Кочара, объяснил:

— Не просох. Полотенца-то не было.

— Не смущайся, хорошенько ощупай себя — не застряла ль где под мышкой форель? Выпусти беднягу в озеро, пока мы не уехали отсюда. Будем добры с невинными тварями божьими, — неожиданно произнес Сароян.

Позади остался перевал. На смену суровой пустынности гор хлынули нам в очи зеленые волны леса. Дохнуло терпким воздухом хвои и прохладой ручьев.

— Армянский рай! — воскликнул Сароян. — Тут не машина нужна — велосипед. А еще лучше — пешком. — Улыбнулся и добавил: — Ашот быстрее бы просох.

Позже в одном из интервью он скажет: «Вершиной лечения считаю ходьбу и езду на велосипеде». И еще скажет: «Не могу жить без иронии».

Миновав Дилижан, поехали лесным ущельем реки Агстев. Среди деревьев мелькнули фигуры людей в пестрых одеждах.

— Это кто, цыгане? — спросил Сароян.

— Нет, курды, — ответил Кочар.

— О, это страшно интересно! Остановите машину.

Кочар, владевший курдским языком, тут же установил контакт.

— Они из Тбилиси. Невесту везут на свадьбу, — сказал он нам после того, как обменялся с курдами быстрыми вопросами-ответами.

— А можно взглянуть на невесту? — не унимался Сароян.

Кочар перевел на курдский его просьбу, и нас подвели к невесте. Это была прехорошенькая девушка в длинном пунцово-желто-зеленом платье, увешанном поверху тяжелыми рядами ожерелий из монет. Она кротко сидела на камне со своей подружкой и, когда обернулась к нам, вся зазвенела.

— А кто здесь ее отец? — спросил Сароян.

— С отцом я и разговариваю, — ответил Кочар.

Сароян пожал руку рослому, крепкому человеку, — и если б не огромные, низко спадающие усы, которые придавали приличествующую возрасту солидность, отца девушки вполне можно было бы принять за ее жениха.

— Вот это усы! — Сароян был в восхищении. — Сколько лет понадобилось, чтобы отрастить такие?