Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 2)
Попутчик поэта Н. Б. Потокский оставил любопытное воспоминание. Обходя церковь, которая и до сих пор стоит здесь, они увидели «горца красивой наружности, с русыми волосами и голубыми глазами, чисто одетого в черкеску». Пушкин подошел к нему и спросил: «Чья это деревня?» Тот ответил чистым русским языком: «Моя...» На вопрос Александра Сергеевича, почему он не едет в армию, где получил бы скоро чин, князь ответил ему: «Знаете, господин, умрет и прапорщик и генерал одинаково, не лучше ли сидеть дома и любоваться этой картиной?» — указывая рукой на горы. «Да, ваша правда, князь, — добавил Александр Сергеевич. — Если б эта деревня была моя, и я бы отсюда никуда не поехал».
Князь оказался человеком непоследовательным: он поступил на службу, дослужился до генеральского звания, был назначен начальником Хевского и Мтиулетского горного округа и «отличился» жестокостью к крестьянам. А сын его — Александр Казбеги — стал классиком грузинской литературы. К жестокостям отца был непримирим. Пренебрег мнением аристократической среды, пошел в пастухи и семь лет бродил по хевским горам и кизлярским степям, чтобы «на себе испытать их (горцев. —
Казбек, или, правильнее, Казбеги, было первым грузинским селением, которое встретилось на пути Пушкину.
«...Мы спускались в долину. Молодой месяц показался на ясном небе. Вечерний воздух был тих и тепел. Я ночевал на берегу Арагвы, в доме г. Чиляева. На другой день я расстался с любезным хозяином и отправился далее».
Грузинские пушкинисты скрупулезно исследуют тему «Пушкин и Грузия, Пушкин и грузинская общественность». Профессор В. С. Шадури в подробностях сообщает о «г. Чиляеве», то есть Борисе Гавриловиче Чилашвили. Он воспитывался в Петербурге, служил вместе с участниками тайных обществ в лейб-гвардии Финляндском полку. После событий на Сенатской площади перевелся на Кавказ, участвовал в русско-персидской войне, потом был назначен «правителем горских народов», живших вдоль Военно-Грузинской дороги, проявил себя защитником прав бедноты. В Квешети, в доме Чилашвили, останавливались многие передовые люди того времени. В 1828 году здесь гостил Грибоедов. А Пушкин, как стало известно из письма А. А. Бестужева Н. А. Полевому, и на обратном пути из Арзрума посетил дом «любезного хозяина».
«...В полверсте от Ананура, на повороте дороги, встретил Хозрев-Мирзу. Экипажи его стояли». Это был церемониальный поезд персидского принца. Знал ли тогда Пушкин, что Хозрев-Мирза направляется в Петербург, чтобы богатыми дарами и сладкоречием загладить вину за трагедию в Тегеране, свершившуюся в русском посольстве 30 января 1829 года? Но что семнадцать дней спустя, продолжая путешествие уже в горах Армении, он повстречает одинокую арбу, на которой везли гроб с обезображенным телом Грибоедова — жертвы тегеранской трагедии, — этого Пушкин наверняка не знал...
Теперь Военно-Грузинская дорога проходит, минуя Душети. Дорогу укоротили, и он остался в стороне. Нужно свернуть вправо и проехать несколько километров, обогнув холмы, покрытые мелколесьем. За ними возникает этот городок. Ровными рядами вспыхивают черепичные крыши.
Пушкин поднимался сюда пешком, в темноте ночи, под вой шакалов и неугомонный собачий лай. Кто-то взялся его проводить к городничему...
Сохранился ли тот дом, где переночевал Пушкин? Впрочем, не переночевал, а скорее скоротал ночь, потому что «блохи, которые гораздо опаснее шакалов, напали» на него и «во всю ночь не дали... покою».
Это была ночь с 26 на 27 мая 1829 года, то есть первая ночь его тридцатилетия. Думал ли поэт, что эту круглую дату он встретит в дороге и проведет ночь в доме душетского городничего? А может быть, Пушкин и сам хотел, чтобы незаметно и невзрачно промелькнула она, эта круглая дата, о скором наступлении которой два года назад он не без горечи писал:
Директор местного краеведческого музея Ираклий Иасонович Бедунадзе привел меня на улицу Ленина к одноэтажному домику с узкими окнами и уверенно сказал:
— Здесь жил городничий.
Я не посмел усомниться. Постучались. Дверь отворила пожилая женщина. Мы объяснили причину прихода.
— Как раз в этой комнате и пребывал Пушкин, — сказала она. — Так нам сообщила еще в двадцатом году хозяйка дома. А она о том узнала у старожилов города.
Не берусь утверждать, насколько все тут точно. Но если это и легенда, то и она интересна. Так же, как другая местная легенда, связанная с Пушкиным.
С директором музея мы прошли на старое душетское кладбище, где давно уже никого не хоронят.
— Вот смотрите, — сказал мой попутчик, показывая на осевший надгробный камень.
Я прочитал: «Здесь покоится прах жены (пропуск) 8 класса Аннибала Наталии, скончавшейся от рожи 30 декабря 1836 года на 32 году от рождения».
— Аннибал? Кто же она? — спросил я.
— У нас все думают, что это жена какого-то дальнего родственника Пушкина из Ганнибалов, — ответил Ираклий Иасонович.
Легенда ли это?
«...Мы переправились через Куру по древнему мосту, памятнику римских походов, и крупной рысью, а иногда и вскачь, поехали к Тифлису... » Древний мост давно уже стал непроезжим — его затопили воды Куры, поднятые плотиной гидроэлектростанции. У толстенных каменных быков, утонувших в воде, бьются мелкие волны.
Тбилиси. Вот тот сильный эффект, что способен возвратить вас из объятий давно ушедших дней в наше сегодня.
Город открывается белыми стремительными линиями высоких домов среди мягкой, акварельной зелени по берегам Куры. Он принимает вас в тень своих уютных улиц, выносит на проспекты и площади, останавливает у скульптурных памятников. Чем ближе к центру, тем пестрее город, бережно сохранивший приметы своей старинности — домики с ажурными балконами, невероятным образом свисающими над крутой пропастью, где медленно движется река; прохладные подвальчики-закусочные, откуда тянет вкусной едой; потемневшие купола переживших столетия церквей; щербатые, обветренные крепостные стены, изломанным контуром подпирающие небо... И все это — среди новизны большого современного города, как реликвии минувших времен.
Пушкин приехал в Тифлис поздним вечером 27 мая...
Любознательность его поразительна. Наблюдения — вместе с непременным присутствием своей мысли, своего «я» — укладываются в скупые строчки, но читателю передается широта пушкинских интересов. На неполных четырех страницах книжного текста, посвященных Тифлису, — историческая судьба Грузии, быт, нравы, обычаи, характер грузин, их поэзия и песни, архитектурный облик города, его география, климат, тогдашние цены... Внешне незаметные мостики от одной темы к другой создают непринужденную связь между столь разноликим, пестрым материалом — так будет и дальше во всем «Путешествии».
И как улыбка — рассказ о «славных тифлисских банях». Конечно, все с пушкинских времен изменилось в тех местах, где из-под земли бьют горячие серные источники; и площади, и улицы, по которым раньше «бежали ослы с перекидными корзинами», и сами бани стали удобнее. Лишь банщики, знаменитые тбилисские «мекисе», сохранили традиционные навыки и приемы — наследие старины. И в наши дни местный банщик, разложив вас на каменном ложе, начнет «вытягивать составы, бить... сильно кулаком». А то и, вспрыгнув «вам на плечи», будет плясать «по спине вприсядку...». И вы не почувствуете «ни малейшей боли, но удивительное облегчение»: Потом мекисе примется долго тереть вас «шерстяною рукавицей и, сильно оплескав теплой водою... умывать намыленным полотняным пузырем. Ощущение неизъяснимое: горячее мыло обливает вас как воздух!». Пушкин ставит нотабене и советует: «шерстяная рукавица и полотняный пузырь непременно должны быть приняты в русской бане: знатоки будут благодарны за такое нововведение».
«В Тифлисе пробыл я около двух недель и познакомился с тамошним обществом».
Пушкин поименно называет лишь двух людей, с кем он встречался, — Санковского, издателя «Тифлисских ведомостей», который «любит Грузию и предвидит для нее блестящую будущность», и генерала Стрекалова, военного губернатора, — того, кто по предписанию Бенкендорфа вел за поэтом тайную слежку. Не без насмешливости пишет Пушкин о «гостеприимстве» этого Стрекалова, позвавшего его на обед, где «разносили кушанья по чинам...».
Встреч и новых знакомств, о которых Пушкин не упоминает, было, однако, как полагают грузинские пушкинисты, немало — и в первый его приезд в Тифлис, и во второй, на обратном пути из Арзрума. Но почему поэт не упоминает о них? Георгий Леонидзе в 1936 году на страницах газеты «Комунисти» высказал предположение: очевидно, потому, что почти все люди, с которыми Пушкин общался в Грузии, оказались причастными к антиправительственному заговору 1832 года и, когда издавалось «Путешествие», находились в ссылке.
Поэт был бесконечно тронут гостеприимством, оказанным ему тифлисской общественностью. Один из современников вспоминает слова, которыми Пушкин заключил свою речь на празднестве, устроенном в его честь в ортачальском саду. «Я не помню дня, в который бы я был веселее нынешнего; я вижу, как меня любят, понимают и ценят, — и как это делает меня счастливым!»