Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 19)

Боже, да сколько же лет прошло с тех пор! Перед нами стоял ветеран военной печати, известный писатель, автор популярного в то время романа «На Востоке».

«Ну, уж если Павленко сюда приехал, — подумал я, — значит, дело важное». Это нас сильно приободрило, потому что и Прокофьев и я были порядком обескуражены тем, что редактор послал нас, военных корреспондентов, так далеко от фронта.

Полковой комиссар ведет себя очень просто, как равный с равными, как товарищ. Он лишь спрашивает: «Как добрались? Где спали? Сыты ли?» И ничему не поучает. А нам хочется его советов. И вот он говорит, как бы сам советуясь с нами:

— Может быть, одному из вас написать о наших красноармейцах, вступающих на территорию иностранного государства, а другому поискать материал о германских разведчиках, свивших себе гнездо в Иране?

...Мы с Прокофьевым забрались в открытый «У‑2», и самолет, оставив за собой облако желтой пыли, оторвался от земли. Часа через полтора опустились на безлюдном тебризском аэродроме. Иранский город лежал среди невысоких гор. Солнце нестерпимо палило, и, плоскокрыший, он издали казался серой горячей пустыней, освежаемой зелеными пятнами садов. Здесь, в Тебризе, я расстался с Прокофьевым: он отправился в одну из советских частей, вступившую в Иран, я — в советское консульство. А отсюда поспешил к одному из домов Тебриза...

Дом этот, двухэтажный, стоял особняком. Мы толкнулись в парадный подъезд (мы — это майор из штаба соединения, старший политрук из политотдела, переводчик в звании лейтенанта, представитель городских властей, местный полицейский и я). Дверь оказалась заколоченной. И другая дверь тоже. В третьей, с боковой стороны дома, наверху имелось небольшое оконце. Я был, пожалуй, самым щуплым и весом полегче остальных, поэтому меня легко подняли на руках. Локтем проломил стекло, очистил от осколков раму, перевалился внутрь, ногами вперед, и уже почти было оторвался от оконца, как вдруг услышал: «Ты там поосторожней, — может, мина где спрятана». Это было сказано невзначай, будто речь шла о гвозде, за который можно зацепиться. Признаться, столь любезное (сколь и запоздалое) предостережение не вызвало у меня в ту секунду положительных эмоций. Но мины там, где я очутился, не оказалось. Отодвинув внутреннюю задвижку, распахнул дверь.

Потом мы все поднялись на второй этаж.

Чего только не было в этой конторе-квартире представителя немецкой торговой компании, резидента германской разведки в Тебризе Бруно Шмидта! Перламутровые пуговицы любых цветов и размеров, лезвия и кисточки для бритья, посуда и люстры, будильники и несессеры, керосинки и примусы, наборы ножей и вилок, мясорубки и прочая кухонная утварь. Образцы товаров красовались за стеклами высоких шкафов. Мы проходили из комнаты в комнату, бегло оглядывая содержимое шкафов и задирая головы на лепнину потолков. Последним на нашем пути был большой кабинет.

Полумрак, окна завешены тяжелыми гардинами, посреди кабинета на львиных лапах старинный письменный стол, тяжелое кожаное кресло с высокой спинкой из мореного дуба, увенчанное какими-то амурчиками. Ящики в столе и сейф, вделанный в стену, пустовали. В камине пепел, залитый водой, и недогоревшая бумага — банальные следы поспешного бегства. На стене в широкой раме — портрет Гитлера. И полки, полки с множеством экземпляров «Майн кампф»: эту библию нацизма фирма выдавала покупателям в награду за хорошую сделку. И еще выдавались портреты Гитлера, отпечатанные литографским способом на плотной бумаге. Нашлись здесь и пистолеты. Это были новенькие «вальтеры» — тоже товар. Каюсь, я взял. Заведомо решив, для кого.

Повсюду искал я фотографию хозяина этого заведения — уж очень хотелось увидеть, каков он, «представитель торговой компании». Снимков не было. Ни одного. Только на голубой стене в спальне торчали два маленьких крючка и темнели два квадрата.

В тот же день я передал в редакцию корреспонденцию «Лавочка закрылась». Ее опубликовали, дав другой заголовок — «В Тебризе». А зря! Вступление Красной Армии в Иран прикрыло «коммерческую деятельность» нацистских пропагандистов и шпионов. Таких, как Бруно Шмидт. Да и дельцов покрупнее было немало в этой стране. Они вынашивали далеко идущие планы. Готовили в Иране плацдарм для германской агрессии на Восток. В роли туристов изучали ирано-советскую границу. Тайно доставляли оружие...

Но я отвлекся. На Хиябан Пехлеви — главной улице Тебриза — встретил Павленко, вручил ему завернутый в газету «трофей» (теперь-то думаю, было в этом что-то мальчишеское) и рассказал о доме немца.

— Можно считать, вы повидали кусочек фашистской Германии. Так, так. Опередили, значит, всех нас, — с улыбкой сказал он.

Еще не раз я встречался в те дни с Петром Андреевичем. Казалось, каждую свою фразу, каждое суждение об Иране, о его людях, традициях и привычках он вынашивал давно. И это тоже объяснялось просто: Павленко был болышим знатоком Востока. И знал его не только по книгам. Он много ездил и многое видел. Он всегда поражал своих собеседников глубоким пониманием культуры и быта восточных народов. Иран, куда на короткое время забросила Петра Андреевича судьба военного корреспондента, стал для него и объектом очередного творческого исследования.

2

Пробыл я тогда в Иране восемь дней. И думать не думал, что будет еще одна встреча, которая останется в памяти до сегодняшнего дня.

...Город опустел поздно. Погасли огни, и все отошло ко сну. Бодрствовали лишь бездомные собаки.

Ночевать я отправился в дом, который мне указали в комендатуре. В темноте высмотрел себе свободное местечко на ковре среди спящих военных. Подложил под голову полевую сумку и тут же заснул. Но так же быстро проснулся: что-то довольно ощутимо коснулось моего лица. Это оказалась рука соседа, резко повернувшегося во сне с боку на бок. Осторожно я отвел руку от себя.

А утром мы пробудились одновременно — я и тот самый сосед справа. Мы лежали лицом к лицу, что называется «нос к носу». И носы наши, будучи истинно армянскими, легко достигали друг друга.

Встреча была неожиданной. Рачия Кочара последний раз я видел в Ереване, в 1939 году, на праздновании тысячелетия эпоса «Давид Сасунский». Кочар уже тогда был видным писателем — автором сатирической повести «Путешествие Огсена Васпура» и превосходных рассказов. Спокойный, рассудительный, неистощимый на шутку, интересный собеседник, не по годам мудрый, он как магнитом притягивал к себе людей. Я, правда, не часто встречался с ним и не вправе был называть себя его другом, хотя питал к нему искреннюю симпатию. А вот эта, сколь удивительная, столь и естественная встреча в далеком чужом городе, да еще в такой необычной ситуации, сблизила нас сразу. Спустя десятилетия отчетливо помню, как в то утро Рачия Кочар (оказывается, корреспондент газеты одного из наших соединений, вступивших в Иран) медленно, по-особому, «по-кочаровски», выговаривая слова, сказал:

— Доброе утро сегодня, Костя джан. Судьбе было угодно свести нас.

Я не сказал бы, что военная гимнастерка, пилотка и яловые сапоги, в которые были туго заправлены брюки, шли этому крупнотелому высокому человеку. Казалось, все ему было не по размеру, может быть только черная кобура, в которой свободно болтался наган.

Мы уже выходили на улицу, когда Кочар остановился на секунду и проговорил то, что промелькнуло и у меня:

— Все-таки не к лицу мужчинам в такие дни быть здесь, спокойно ходить по мирному городу...

Потом мы пошли на полевую почту, и Кочар отправил жене написанное накануне письмо. «Ереван, ул. Гнуни, 10...» — значилось на конверте. (Теперь в стене того здания — серая базальтовая плита с надписью: «Здесь, в этом доме, жил и работал известный армянский прозаик, публицист и общественный деятель Рачия Кочар».)

В то утро мы расстались с ним так, будто не позже чем в полдень должны встретиться. Но до конца войны мне не удалось повидаться с Кочаром. Вечером я уехал в Маранд и Маку. А через несколько дней из разных пунктов мы оба выехали из Ирана. Он воевал на Украине и на Дону. Долгие месяцы провел под Сталинградом. Испытал и горькие наши дни, и победную пору. На страницах газет и журналов я встречал его гневные, полные мужества и жизнелюбия статьи и очерки. С фронта он писал Аветику Исаакяну: «Смерть стоит на нашем пути, и рано или поздно нам не избежать ее. Конечно, не безразлично, сегодня или завтра. Но если смерть безвременно победит нас и много желаний останется неисполненными, то у нас есть утешение: судьба нашего народа решилась положительно и окончательно. Он будет жить. Он не может умереть. Эта мысль и эта вера делают нас твердыми в боях... Моя мечта — увидеть последний день войны и, вернувшись домой, вновь слушать Ваши мудрые беседы, видеть морщины Вашего лица, на котором, вероятно, оставили печальный след и эта война, и ее жертвы...»

Рачия Кочар увидел последний день войны. И еще многие послевоенные дни и годы. Он написал эпический роман «Дети большого дома» — значительное произведение о Великой Отечественной войне. Он — автор множества рассказов, в которых отразилось виденное и пережитое на фронте. Он создал повести, отмеченные тонким юмором и всегда присущей ему детальной реалистичностью. И, наконец, появился «Наапет» — книга о духовном возрождении армянского народа, история возвращения к жизни человека, испытавшего страшную трагедию, что разразилась в 1915 году, потерявшего жену и детей, видевшего, как умирали от рук турецких янычар тысячи и тысячи земляков. Наапет оставил после себя на склонах горы Арагац яблоневые сады, в которых потонуло некогда убогое село, приютившее его в тяжкие минуты жизни.