Константин Садоведов – Так почём сметана? (страница 4)

– Оля, молодцом держишься, – подметила Нина.

Оля улыбнулась, посмотрела на Нину и немного погодя заплакала.

– Ну что ты, родная, – с сожалением произнесла Нина. – Устала? Давай присядем.

И Нина усадила Ольгу в глубокое провалившееся кресло, деформированное от частого использования тучным человеком. Кресло страдало, сжимая свои выпуклые изогнутые пружины, но облегало сидящего, словно перенимая часть его массы и состояния.

Пётр смотрел на всё это и понимал, что Нина нашла то единственное хорошее, что сейчас было в Ольге. Она стояла! Именно это и подметила Нина, хотя Ольга должна была уже давно упасть от такого количества выпитого спиртного. Всё остальное было против неё. Практически любой человек, взглянув на Ольгу в таком жалком состоянии, наверное, осудил бы её по сотням статей морали и прочих нравоучений. Грязная одежда, немытые волосы и лицо – всё было против неё. Но вот Нина её не осудила. Напротив, она проявила к ней любовь.

Пётр задумался над поступком своей жены: «Как она так может поступать? Я так не могу. Они там пьют вдвоём, а их ребёнок всё это видит. Как же это ужасно».

Пётр даже вспомнил момент, когда в очередной запой Нина просила его помочь довезти Ольгу с мужем до больницы, чтобы вывести их из этого состояния. И вот картина: Ольга лежит на полу, и на её лице засохла пена от блевотины. Да и одежда на ней задрана неприлично. В нос бил запах кислятины и грибковой гнили вперемешку с въевшимся табачным дымом дешёвых сигарет. А через маленькие окошки в комнате не мог проникнуть Божий свет из-за слоя старой грязи и пыли. Даже паук у окна, который давным-давно сплёл здесь свою сеть, уже не чинил её и в край обленился, так как в том не было нужды. Он с тоской смотрел на всё происходящее. Мухи, что путались в его сетях, были пьяны от смрада воздуха и еды за грязным столом с кружками, тарелками и сковородой посредине, в которые было страшно заглянуть, боясь подходящей к горлу тошноты. Даже слюну с трудом проглатывал всякий, кто заходил в эту комнату.

Паук ел невкусных мух и морщился, вспоминая рассказы своих предков о том, что когда-то давно жили здесь дед да баба. И баба была хорошей хозяйкой: чистила и убирала дочиста чуть ли не каждый день, так что и паутину приходилось кроить часто. И если удавалось в ночь сплести и изловить какого-нибудь мотылька или комара, то радость была, да и кровь свежа и вкусна. А к следующей ночи плети новую паутину. Вот это была настоящая жизнь!

Пётр зашел в комнату справа. Очень малая комната. Школьный стол и лампа, книги, учебники, карандаши, ластик и какие-то незамысловатые игрушки. В комнате было убрано. Там жила девочка Аня.

Пётр не раз говорил Нине: «Заберём девочку к себе. А их лишим родительских прав. Мочи более нет смотреть на такое». Конечно, Нина была согласна, поэтому Аня жила у них. Но проходило какое-то время, и появлялись родители девочки. Они умоляли и божились, что больше такого не повторится. Их клятв хватало ненадолго. Но Нина им всё равно верила. Может, не то чтобы верила, а скорее надеялась на то, что у всех есть шанс и этого шанса должно быть много.

Там, где жила Нина, храма не было. Но у её мамы в углу стояла довольно простой работы икона Божьей Матери с Младенцем Иисусом на руках. О Боге в доме никто не говорил и молитв не читал. Но Нина, ещё будучи ребёнком, нет-нет да засматривалась на икону. С братьями и сестрой она сильно не баловалась. Конечно, бывало, что и пошалят немного. Но в этой комнате, где стояла икона, она не смела вести себя иначе, кроме как тихо и смиренно, пытаясь заглянуть в глаза на иконе. Ей казалось, что там кто-то есть. Порою даже было страшно, но всё же как-то спокойно.

Банка сметаны

– А не осталась ли у нас сметана в баллонах? – спросил муж Татьяны.

– Может что-то и есть. А так ведь всё продали, – ответила Таня.

– Пойдёмте посмотрим, – промолвил муж Татьяны. Вставши из-за стола, он подтянул штаны и достал из кармана ключи от машины.

– Тётя, пойдёмте посмотрим, – обратилась Татьяна к Нине.

Пока Нина отыскала и помыла поллитровую стеклянную банку и подошла к машине с открытым багажником, Татьяна уже успела открыть бидоны, в которых ранее была сметана. Таня шуршала по бокам, дну и стенкам десятилитровой тары. С каждым движением черпак что-то находил и постепенно пополнялся прилипшей ко стенкам сметаной.

– Давайте банку, тётя, – будто на базаре скомандовала Татьяна. – А вот я как сейчас!

Таня аккуратно, ловко и умело перелила сметану из ковша в банку, и вновь поскребла по стенкам молочного бидона. Точные её действия привели к результату. За каких-то пару минут банка более чем наполовину наполнилась белым содержимым.

– Ну вот и славно! – обрадовалась Нина. – Как же здорово! Ну, пойдёмте же к столу.

Нина быстрым шагом вела всех за собой. Подойдя к лавкам и присаживаясь, Нина и Татьяна немного поравнялись друг с другом.

– За сметану пятьдесят рублей, – сказала Татьяна Нине.

Эти слова были произнесены в потоке общей информации, шума, звука тарелок, передвижения скамей и стульев со свойственным только им скрипом, который и передать невозможно. Такой скрип прост и обыден в селе перед тем, как семья усаживается за вечерний ужин. Но вот утром и в обед такого звука от стульев нет. Он, как правило, бывает в праздничные дни, когда новые штаны или юбки тесны, или обувь нова, жмёт и туфелька не по размеру. Да и вечером звук понятнее от того, что усталость дня накопилась, и чувства будто обостряются, улавливая ранее не замеченные звуки. Люди любят присаживаться за столы. Как правило, им это приятно, да и улыбка – добрый попутчик практически любого застолья.

«Не сытое чрево я обещаю вам, но вечный голод духа», – эти далёкие фразы улетучиваются в моменты застолья, так как животная плоть торжествует в этот час. Порой люди едят больше, чем это им требуется. И тогда они хотят не только есть, но и говорить, что усиливает два этих действия. Едят больше, говорят много и затем страдают и от того, и от другого одновременно. Да что там, в рестораны люди чаще ходят не чтобы поесть, а чтобы покрасоваться и пообщаться.

Но как бы шум от стульев не был велик, а слова Татьяны были сказаны спокойно и как бы невзначай, их услышали все гости и хозяева.

Пётр опустил глаза в пустую тарелку, перед которой продолжил сидеть и смотреть будто сквозь неё – как бы сквозь мир. Не хуже волшебного блюдца она теперь стала, словно оракул через всевидящее око. Со стороны взор его был задумчив. Тело обдало жаром от этих слов. Голова немного загудела, и щеки стали более розовыми. Аппетит пропал. И, как всегда, ему захотелось выйти из-за стола. Но он снова сдержался, не дав волю чувствам. Однако он продолжал крутить отрывки произошедшего, улавливая моменты мыслей и воспоминаний, пытаясь понять, как же это возможно.

Воспоминания

Слов у Петра не было даже после того, как гости уже ушли. Какие-то эмоции и чувства боролись в его душе и теле за право голоса.

Но, дождавшись уединения, он сказал: «Нина! Это бесцеремонно. То, что я услышал, это наглость высшей гильдии. Я не знаю, как мне тебе объяснить то, что я чувствую внутри себя. Я возмущён до предела. Я не хочу перечислять твоё участие в судьбе Татьяны. Бог с ней. Я не об этом сейчас. Я про совесть. У неё нет совести. Ты это понимаешь? Она бессовестная. Её поступок с продажей тебе сметаны за пятьдесят рублей оскорбителен для меня. Я чувствую, словно она тебя этим поступком тоже оскорбила. Мою женщину оскорбили. Ты это понимаешь? Я не хочу видеть их у себя в доме. Прошу тебя. Пойми меня правильно. Я хочу, чтобы тебя уважали».

Нина смотрела в лицо Петра своими живыми и влажными глазами. Ох, как же хорошо она его знала. Она растворялась в нём. Порою была его совестью и даже частью, но при этом не теряла и себя. Она понимала его чувства и мысли. И всё, что он хотел сказать, она уже знала наперёд. Нина его не перебивала – она дала возможность сказать ему всё, после чего выждала некую паузу. Именно эти паузы очень важны в речи человека. Пауза дана для того, чтобы почувствовать и сполна ощутить весь прилив эмоций и бурю чувств. Пауза – это тишина. Это разговор с самим собой в тайне наедине. И если послушать эту тишину, то можно услышать свой истинный голос, который порой бывает отстранён от тебя же. О, человек! Отступись от самого себя и посмотри на себя со стороны. Помолчи хоть немного. Молчание – золото. Чувства – это одухотворённые эмоции. Эмоции и чувства – это разные вещи. Животное ведёт себя, повинуясь эмоциям и своей натуре. Уподобься человеку разумному.

– Петр, они мои родственники, – начала Нина. – Я не могу так, как ты хочешь. Прости их ради меня. Ведь они просто люди. И Бог с ней – с этой банкой сметаны. И с пятьюстами рублями. Не будь так строг к ним. Прошу тебя. Я знаю тебя, ты можешь быть выше этого.

Пётр стоял и смотрел на Нину. Ему нечего было сказать. Он был уверен, что как только он объявил ей то, что она чувствовала, не могло иметь иных доводов, кроме тех, что он и сказал. Настолько он был прав. А сейчас все его доводы были просто разбиты в пыль её словами.

Прежде, чем пойти прогуляться с собакой, Пётр помог Нине убрать со стола. Но вот сейчас он шёл туда, куда вела его собака. Она что-то внимательно обнюхивала, затем, задрав свою улыбчивую морду вверх и чуть вперёд, она натянула поводок и стала рваться куда-то, утаскивая за собой задумчивого человека.