Не сводя с намеченного взор,
На станке работала княгиня,
Вышивала ломаный узор.
Все движенья мастерски порхали
По сто раз проложенной тропе,
Придавая выбеленной шали
Деревенский радостный напев.
А напротив, свернутая пледом,
Карандаш пуская по листу,
Нараспев читающая Фета,
Ее друг – бесценная Киту.
«Погляди, Мари, какие строки.
Как свободно, но и глубоко.
В наши дни у Лапина1 на полках
Отыскать такие нелегко.
Но ты знаешь, Маша, в самом деле,
Все яснее кажется порой —
Мне поэты нынче надоели,
Нет в них жизни больше никакой»
«Ты сурова к лире, дорогая.
Для нее любовь и красота
Всех невзгод превыше восседают,
Ведь без них действительность пуста»
«Это вздор! А как же «глас эпохи»?
«Совесть мира»? «храбрости певец»?
Кто услышит тягостные вздохи
Без вины страдающих сердец?
Кто накинет истины на веер?
Чьим огнем развеется туман,
Если новым образам поверить —
Все равно, что выжить из ума?
Где Некрасов нынешнего века?
Кто прибрал Радищева под кров?
Век двадцатый губит человека…
Как печально кончил наш Гмырев2»
«Ты права, конечно, наше время
Не жалеет томных эпиграмм.
Революций, бунтов и смятений
Не воспеть лирическим стихам»
«Нужен нерв. Взрывающий, жестокий
И познанье дела до корней.
Разве могут эти лежебоки
Написать как надо о войне?
Разве нынче битва благородна?
Разве доблесть Родине она?
Этих пошлых слепленных симфоний
Не достойна русская весна.
Что ни стих – как школьник неумелый.
Пустота средь однотипных слов.
И потом, за правое ли дело
На чужбине льется наша кровь?
Кто напишет правду о насущном?
О напрасных подвигах солдат,
Об огне, лишь горести несущем,
И снарядах, что в детей летят?»
«Не скажи, война – большое горе.
Но она открыться может нам
Через сотни песен и историй,
Что под силу выстрадать творцам.
Мчит судьба поспешно и свободно.
Но искусство память сохранит.
Так война двенадцатого года
Перешла на холст и на гранит»
«Даже будь талант у них от Бога,
Но сюжеты – лишь играют в жизнь.
