Константин Паустовский – Бригантина, 66 (страница 14)
Георгий перевел:
— Лекка извиняется, что заставил нас ждать. Он не знал, что у него гости. А когда узнал, то рад, что…
Старик опять заговорил по-своему.
— О! Салям алейкум, — воскликнул Георгий, — он приглашает нас к себе, в саклю.
Низкий потолок, узкое окно. Нет ни одного предмета, который служил бы украшением.
Кто-то из нас спросил:
— Почему дают башням разрушаться? Ведь это памятники древности.
Очевидно, старику это прошлое не столь было дорого, как молодым, знающим о прошлом только по картинкам и учебникам.
Старика Лекка вопрос развеселил. Он не засмеялся, а только сморщился, но так, что было видно — смеется глазами, морщинами, подпрыгивающей бровью.
Он сказал не то всерьез, не то в шутку:
— Эти башни нужны были тогда, когда нужны были храбрые люди.
— Разве сейчас нет храбрых людей? — спросил я. Георгий перевел мой вопрос.
Старик подумал и ответил:
— Теперь не та храбрость нужна. А эти башни нужны были тогда. Я жил и на плоскости, — сказал Лекка и, как бы поясняя то, что он хочет сказать, добавил: — И там, на плоскости, у меня не было врагов.
Георгий переводил:
— Лекка говорит: дружба зависит от самого человека. Лекка говорит: в дружбе тогда живешь со всеми, когда отдаешь больше, чем берешь, а больше даешь тогда, когда любишь и хочешь, чтобы и тебя любили.
Лекка покачал головой.
— Слишком много ненависти, слишком много.
И мне вдруг открылся смысл тишины, замурованной в башнях.
И я вдруг почувствовал горы как нечто живое, теплое, родственное, почувствовал сопричастность человеческой жизни.
И зря старик Лекка, как передал нам потом Георгий, сокрушался, что в доме у него ничего не было к нашему неожиданному приходу особенно вкусного, чем бы он мог нас угостить.
Карабкаемся выше в горы. Солнце бьет прямо в лицо, а спину сводит осенним заморозком.
Кажется, перешагни через первый попавшийся бугор, и ты уже за перевалом.
Чабан в бурке, с палкой. Он поет, то усиливая, то приглушая один и тот же мотив, заунывный, степной: то убаюкивает самого себя, то будит.
Из сказания: Асхар получил весть — сильно заболела мать. Он поскакал к матери, не щадя ни скакуна, ни себя, чтобы успеть застать мать в живых.
На дороге лежал, скорчившись, человек и стонал. Асхар спешился и увидел, что если бросить человека, то человек пропадет.
Он уложил человека поперек лошади и привез в селение. Ему пришлось сделать крюк в сторону от дороги.
Проезжая аулом, Асхар увидел дым, услышал вопли женщин. Что-то горело. Асхар хотел проскочить мимо, но сила, что гнала его вперед, заставила свернуть на крики. Он вынес из горевшей сакли ребенка.
Матери он не застал в живых. Она все смотрела на дорогу, и соседка сказала ему, что мать только что закрыла глаза. И ему казалось — он совершил в жизни самое страшное, что может быть, — предал мать, не протянул ей руки, чтобы удержать ее на земле. Он не дал бы ей уйти так сразу.
И приговорил Асхар тогда себя к самоуничтожению. Вся жизнь обессмыслилась и обезвкусилась для него, потому что он самому себе стал кровным врагом. И он, угасая, умертвлял себя голодом.
И узнал бог, почему Асхар не застал своей матери в живых, и воскресил тогда ему мать, чтобы вернуть человеку душу и не убить в человечестве совесть.
Значит, люди не только оправдали Асхара, но и обессмертили.
Селение из трех саклей — Калаки. Здесь, в дощатом сарае, расположился туристский бивак. Еще немного — и мы за перевалом.
А там — море?
Мы, словно достигнув великой цели, начали от радости бороться с местными, обступившими нас юркими мальчишками.
…Солнце еще не поднялось из-за гор, но все распрямилось, потягиваясь спросонья.
Отары овец. Дымки — стоянки чабаньи.
Это перевал.
Может быть, мы бы и отметили криком «ура» наше восхождение, если бы у нас не пересохло горло. Ели снег, разбавляли воду снегом и пили снеговую кашу — все равно хотелось пить, пить, пить.
Потом катались по обледенелому насту.
Наконец-то над нами только солнце и небо.
Шаг вниз — и мы в Грузии. И все выглядит по-другому — все золотисто: и горы, и долины, и реки, и небо, и стога, и все прямо на глазах увеличивается в размерах: и цветы, и деревья, и свиньи, и куры, и коровы.
Там, за спиной, отвоевывали жизнь у скал, здесь же горы казались только роскошным украшением. Обволакиваемые голубой, сизой дымкой, горы весело сверкали снежными вершинами. Мягкие горы.
И перед такой щедростью природы хотелось и самому быть как-то щедрее.
В нас словно вселился бес передвижения. Пробегаем вокзалы, наскоро перехватываем чего-нибудь пожевать в столовых.
Все словно бежит под наклонную, и мы скользим по этой наклонной — к морю, к морю!
Дорога все укорачивается, позади горы и руки, провожающие нас; ночь и день смешиваются в нашей последней стометровке. А вот и финишная лента.
В проулке мы увидели белое тело парохода с красной полосой, с закопченными трубами.
Море…
Море в граните, но не затихает прозябая.
Море не знает, что такое сдача в плен.
Море постоянно, вечно огрызается, набрасывается в беге на гранит с угрожающим гулом и откатывается назад только для нового разбега, чтобы тут же снова броситься еще яростнее на гранит.
Непокоренное море, никогда не покоряющееся море, независимое, живущее своей собственной жизнью море.
Волны, вспухая, накатываются и накатываются.
Море обороняется только одним способом — наступлением.
А за спиной невидные в синем разливе гор тропинки, дороги, уводящие нас через перевалы к мятежному морю и возвращающие нас самим себе — к годам нашей юности, молодости.
Л. Скрягин
СЧИТАЮТСЯ ПРОПАВШИМИ БЕЗ ВЕСТИ
1. ПОСЛЕ ТРЕХ УДАРОВ КОЛОКОЛА
В залах английской страховой корпорации «Ллойд» в Лондоне целый день царит напряженная деловая атмосфера. Здесь страхуют морские суда, начиная спортивной яхтой и кончая супертанкером водоизмещением свыше 150 тысяч тонн. В главном зале огромного здания на Лайм-стрит, где ведется учет застрахованных судов различных стран и отмечаются колебания курса страховки, гул тысячной толпы клерков напоминает шум огромного пчелиного улья.
Неожиданно под высокими сводами центрального зала раздается удар звонкого колокола. Это необычный колокол. Более века назад его подняли с затонувшего во время шторма в 1799 году фрегата «Лютин», груз которого в виде золотых монет и слитков серебра был застрахован «Ллойдом». Решив в 1896 году увековечить память о фрегате, страховщики подвесили колокол в зале.
Бьет колокол… шум толпы мгновенно затихает, клерки отрывают глаза от деловых бумаг и внимательно слушают. Одетый в красный плащ глашатай поднимается на кафедру и сообщает, что такое-то застрахованное «Ллойдом» судно в должный срок не прибыло в порт назначения. Один удар колокола говорит клеркам о том, что в записях нужно сделать соответствующую отметку об упомянутом корабле. Если выяснится, что судно погибло, его владельцу надлежит получить страховое возмещение. Чтобы узнать подробности о названном глашатаем судне, страховщики помещают в тот же день объявление в газете корпорации «Ллойдз лист энд шиппинг газетт». Если спустя несколько недель сведений о судне в «Ллойд» не поступит, то название этого судна заносятся в список «Суда для расследования», а газета в течение недели публикует этот список.
Два удара колокола говорят страховщикам о том, что в общество поступили хорошие вести — один из 1600 агентов «Ллойда», работающих в разных портах земного шара, сообщил, что застрявший где-то пароход, наконец, нашелся.
Но когда все реальные сроки ожидания проходят, а об исчезнувшем судне по-прежнему нет сведений, под сводами центрального зала раздаются три удара колокола «Лютина», напоминающие унылый похоронный звон. Глашатай объявляет, что с этого момента такое-то застрахованное в «Ллойде» судно считается пропавшим без вести. Эта традиция колокола «Лютина» исключает путаницу в списках десятков тысяч застрахованных в «Ллойде» судов.
Англичане в шутку говорят, что простая чашка кофе родила крупнейшую в мире страховую корпорацию. Действительно, основателем английского «Ллойда» в 1716 году был содержатель кофейни — Эдвард Ллойд. Он начал страховать суда посетителей, которые собирались в его кофейне. «Ллойд» как независимая организация был учрежден специальным актом английского парламента в 1871 году. Корпорация всегда остается в барыше. Ведь кораблекрушения случаются гораздо реже, чем благоприятный исход рейсов всех застрахованных в «Ллойде» судов.
Все застрахованные в «Ллойде» суда тоннажем от 100 регистровых тонн в случае гибели заносятся в так называемые «книги кораблекрушений». Они делятся на ряд разделов: «погибшие на мели», «затонувшие в море», «погибшие в результате столкновений», «сгоревшие и взорвавшиеся». Сюда записывают суда, о гибели которых имеются соответствующие точные сведения. Но когда колокол старого фрегата «Лютин» бьет три раза, суда заносятся в особые книги — «Считаются пропавшими без вести». Это большого формата книги в красных сафьяновых переплетах. В каждой из них по 200 страниц.