Константин Паули – Водяной (страница 32)

Решил заняться этой проблемой.

Утро в нашей деревушке наступало тихо, почти что бесшумно. Далеко не всегда поют петухи, во всяком случае, находясь тут несколько дней я заметил, что эти голосистые родственники динозавров любили поорать днём, но не утром.

Может быть, местная особенность?

Солнце ещё не успело окончательно разогнать ночную сырость, и воздух был густым, пахнущим влажной землёй и прелой листвой. Я сидел, уперевшись о ствол старой ивы, чьи ветви, словно уставшие руки, склонялись к самой земле. Мое тело, привыкшее к водной стихии, чувствовало каждую каплю росы, каждую дрожь травинки.

Я караулил цыгана у единственной дороги, которая вела от трассы к Колдухину.

Спокойный шорох шин по дороге нарушил утреннюю тишину. Сначала еле уловимый гул, затем всё отчётливее. Вот он, показался из-за поворота. Молодой, с чёрными, как смоль, волосами, в яркой, кричащей одежде. Ехал он, расслабленно, будто весь мир принадлежал ему.

И, конечно, не подозревал, что его ждёт.

Я сделал глубокий вдох, обращаясь ко всей влаге, которая могла храниться в окружающей земле, траве, воздухе. Затем, медленно, я стал направлять поток стихии. Туман. Ультимативно плотный, молочно-белый, он начал расползаться по траве, окутывая всё вокруг. Велосипед замедлил ход, его хозяин, видимо, тоже почувствовал что-то неладное.

— Что за…, — пробормотал он, пытаясь разглядеть дорогу. Но туман был слишком густым. Он обволакивал, проникал повсюду, лишая ориентации.

Глава 18. Ловля лохматого домового

И тут я решил добавить немного своего, так сказать, «фирменного» антуража.

— Подлый нарушитель! — мой голос, усиленный магией, тем не менее прозвучал глухо, словно доносился из самой земли. — Остановись!

Цыган дёрнулся, попытался свернуть, но переднее колесо его велосипеда угодило в ямку, коих тут было много и которые он теперь не видел. Раздался скрежет, звонкий удар, и он, потеряв равновесие, рухнул на землю, велосипед упал рядом.

Туман, словно почувствовав возможность, сгустился ещё больше, создавая ощущение полной изоляции.

— Кто здесь? — его голос дрожал. Страх уже начал просачиваться сквозь его веселье.

— Я дух Дяди Стёпы Милиционера! — протянул я жутко, находясь у него за спиной. — Я восстал из мёртвых, потому что узнал, что ты привозишь в наш посёлок! Запрещённые вещества, которые туманят разум и лишают воли. Ты думал, останешься незамеченным для призраков?!

Я позволил себе немного поиграть. Магия — вещь тонкая, особенно когда дело касается человеческих страхов. Я пока что не причинял ему вреда, хотя в тумане он не способен меня увидеть.

Зато я усиливал его собственные страхи. В тумане ему казалось, что вокруг него движутся тени, что слышатся странные звуки. Его сознание, уже подпорченное веществами, стало лёгкой добычей.

— Отдай рюкзак, — мой голос стал твёрже, приобретая властный оттенок. — Отдай его, и, может быть, ты уйдёшь отсюда целым.

Он вцепился в рюкзак.

Я закряхтел, подобрал велосипед, покрутил и стал сгибать колеса, приближая их друг к другу, применяя нечеловеческую силу, чувствуя, как металл поддается моей воле. Металл гнулся и трещал, но велосипед постепенно поддавался, превращаясь в некий образец авангардистского искусства. Сейчас двухколёсный транспорт в целом тяготел к форме треугольника, потому что его колеса смыкались так, как не входило в планы завода-изготовителя.

Велосипед, ещё недавно сверкавший, теперь выглядел жалким обломком.

Я бросил только что созданную авангардистскую композицию к ногам цыгана, который, удерживая рюкзак одной рукой, второй нащупал своего железного коня и…

Когда он понял во что превратилась его техника, крик ужаса вырвался из его глотки.

— Не ори, я этого не люблю. Рюкзак давай или с тобой будет то же, что с велосипедом. Покатишься обратно как колобочек, только того, лисы опасайся.

Задыхаясь, дыша часто-часто, цыган протянул рюкзак вперёд, в сторону моего голоса.

Я сцапал его за лямку и утянул в туман.

— Так-то лучше. А теперь уходи и не возвращайся. И другим передай. Ты остаёшься жив только лишь для того, чтобы предупредить остальных! Смерть ждёт вас за наркоторговлю в Колдухине. И помни, я тебе не Минздрав, предупреждать не буду.

Он, не раздумывая, дёрнулся, споткнулся о велосипед, упал, тут же вскочил и бросился прочь, спотыкаясь в тумане, бормоча что-то на смеси цыганского и русского, что-то про чертей, про проклятую землю и проклятых её обитателей.

Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в молочной пелене.

Пока я ощупывал рюкзак и прикидывал, как с ним поступить, я заметил кое-кого ещё. В глубине кустов у дороги, почти там же, где недавно сидел я, что-то шевельнулось. Кто-то… Не зверь. Нет. Это был… человек? Или не совсем. Маленький, лохматый как афганская гончая, сгорбленный, припадающий к земле, словно пытающийся стать невидимым.

Он явно наблюдал за всей нашей «сценой» и мог видеть её сквозь пелену тумана. А такое доступно только лишь двоедушнику.

Я видел его и раньше, в день, когда приехал, возле места, где пропали участники перестрелки.

Словно почувствовав мой взгляд, он метнулся в сторону. Я мгновенно дёрнулся следом, бросился за ним. Но он был быстрее, чем я ожидал. Или, может быть, он знал здесь каждый закоулок, каждый поворот. Он скользнул в заросли, и я потерял его из виду.

Шайсе.

Я вернулся к своему велосипеду, оставив рюкзак с дурью на месте. Надо было спешить. Этот двоедушник… Он был не просто случайным наблюдателем. Василиса говорила, что он домовой. По моим ощущениям, вроде бы он.

Домой я добрался быстро, на своём велосипеде, крутил педали что есть сил.

Не глядя закинул рюкзак в Камколь-озеро. Вода подхватила его и утащила на глубину.

Вбежал в дом, дверь запер, задвинул засов. Окна зашторил плотно, чтобы ни один луч света не проник внутрь. Затем я взял моющее средство и тщательно вымыл зеркало в раме, висевшее на стене.

Оно было старым, с потускневшей амальгамой, но я знал его силу.

Поставил его на диванчике, подпёр подушкой и стулом. Нашёл тарелку, насыпал туда несколько печенек Яшкино «Овсяное» и налил в стакан молоко. Затем, поставил перед зеркалом и зажёг свечу. Огонёк заплясал, отбрасывая причудливые тени.

Выключил свет, прошептал заклинание-считалочку:

«Домовой, домовой,

приходи играть со мной!

На общение — за угощением!»

Я спрятался за зеркалом, прижавшись к холодной стене. Ждал. Тишина в доме была почти осязаемой, нарушаемая лишь потрескиванием свечи и моим собственным дыханием. И вдруг…

Домовые способны перемещаться между зеркалами, пользуясь ими как телепортом. Особенность такая у них.

Зеркало начало мерцать. Сначала слабо, потом сильнее. Поверхность, обычно гладкая и отражающая, стала как будто живой, пульсирующей. И из неё, медленно, робко, начал появляться лохматый. Тот самый двоедушник. Он протискивался сквозь зеркальную гладь, словно сквозь воду. Глаза его были полны страха, тело дрожало, но он как заворожённый смотрел на свечу.

Как только он показался из зеркала, я выскочил, схватив его за плечи. Он взвизгнул, забился, пытаясь вырваться, но мои руки были крепки.

— Тише, тише, — прошептал я, стараясь говорить как можно мягче. — Я не обижу тебя. Не причиню вреда.

Он продолжал выть, его тело сотрясалось от истерики.

— Привет, я свой! Свой! Ты Казимир? — сказал я. — Ты знаешь, что произошло здесь недавно? Перестрелка на улице Озёрной…

Он засмеялся. Громко, нервно. А потом вдруг заплакал.

— Я видел тебя там! — он ткнул в мою сторону грязным пальцем.

— Да, я там был, но после перестрелки. Ты видел само убийство?

— Какое убийство? Может, они оба живы? Они… они же…, — спросил он, его голос сорвался.

— Кто «они»? — спросил я, чувствуя, что подобрался совсем близко к разгадке. — Где они?

Он уставился на меня, его глаза расширились, и в них появилось что-то древнее, пугающее, чёрное.

— Они, — прошептал он, и в его голосе прозвучал отзвук чего-то, что было старше деревни, старше всего на свете.

И в этот момент, прежде чем я успел задать следующий вопрос, прежде чем он успел сказать хоть слово, он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах плесени.

— Тьфу, вот гад, — выругался я.

Мне захотелось пнуть зеркало, но я боялся его разбить.

Постояв какое-то время, я затушил свечу и повесил зеркало обратно. Неудавшаяся охота на домового меня обескуражила. Посмотрел на часы. Опаздываю на работу. Не хочется получить нагоняй от бабы Маши, тем более о причинах опоздания ей не расскажешь.

Придя на работу, я не стал извиняться, хотя рабочее время началось минут пятнадцать назад. К счастью, мой «босс» не был так уж щепетилен.