Константин Паули – Водяной (страница 20)

— Здравствуйте, Хан, — шагнул я вперёд.

— Вообще-то, меня зовут Марат Марсович, — осадил меня он, не меняя выражения лица. — Ну да, ладно. Ты у нас вроде бы новый почтальон? Тебе чего-то починить надо или письмо какое принёс?

— Починить, — кивнул я. — Знаете УАЗ, который возле почты стоит? «Буханку».

Хан посмотрел на меня, и впервые за всё время на его лице отразилось что-то похожее на веселье. Он громко, от души рассмеялся.

— Знаю, конечно… Парень, да я эту машину ещё смотрел, когда Стёпка жив, здоров и трезв был. Ей уже ничего не поможет. Может, кроме тонны святой воды и опытного экзорциста.

Он перестал ухмыляться и перешёл на деловой тон:

— Давай по фактам?

— Давайте, — покорно согласился я.

— Двигатель там изношен в хлам и закоксовался, плюс блок деформирован, потому что все твои предшественники слишком сильно любили на педаль газа нажимать, а не на тормоз. Коробка там, как ни странно, цела, только масло за пару лет уже в жирный кисель превратилось. Кузов гнилой насквозь. Ходовая разбита по нашим колдухинским дорогам вдребезги. Но всё это не важно, потому что она всё равно не сдвинется с места. Вердикт простой: возьми два автомобильных номера и вставь между ними другой автомобиль. Вот и весь ремонт.

— А если контрактный двигатель? — не сдавался я. — Можно же поставить другой мотор? А от другой техники?

Хан вздохнул, как будто он был школьным учителем, а я был самым непонятливым учеником в его жизни.

— Другой двигатель, почтальон, это только с другой коробкой и другой ходовой. Нет такого, что взял двигатель от «Лэнд Крузера» и поставил на «Ладу Калину». Дело даже не в посадочных гнёздах, а в присоединяемых узлах… Это надо всю машину перебирать и перекраивать. По цене это выйдет как новую машину купить. Причём не «Буханку», а что-нибудь приличное.

— А Вы всё-таки обещайте подумать, — нажал я. — А то, мало ли, может, будут какие-то идеи. При условии, что деньги на ремонт у меня есть.

Участковая, которая всё это время стояла рядом и молча слушала, тут же вскинула на меня свои строгие глаза.

— Вадимка, скажи тёте Свете, а откуда у тебя деньги? — её вопрос прозвучал внезапно, как выстрел. — Ты же детдомовец.

Хотя я и не Вадимка, но очень хотелось повертеть головой в поисках тёти Светы. Впрочем, интонация вполне себе ласковая и вкрадчивая. Пришлось врать. Врать убедительно, к этой лжи я был готов, так что свою версию задвигал, глядя ей прямо в глаза:

— Так мне, как сироте, квартиру от государства дали. Я её продал, деньги на депозит положил. Так что кое-какие сбережения есть.

— Потратил бы лучше на обычную пацанскую «десятку», — буркнул Хан. — И не морочил дяде Марату голову.

— «Десятку», которую я на местных колдобинах за месяц по кусочкам оставлю? — усмехнулся я. — Нет, спасибо. К тому же, мне машина для работы нужна. Чтобы и по грязи проехать, и груз какой перевезти. Не везде на велосипеде доберёшься.

Хан посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ладно, обещаю над твоими «словами не мальчика, но мужа», подумать, — наконец сказал он. — А теперь прошу всех посетителей — на выход. Я намерен своего милого пёсика по прозвищу Цербер выгулять.

И судя по тону, которым это было сказано, оставаться здесь и проверять, насколько этот Цербер милый, не хотелось никому из нас.

Мастерская Хана осталась позади, как и его пессимистичные прогнозы.

Но мне почему-то запомнились не его слова и суровые взгляды, а дети, серьёзные и сдержанные, но в то же время такие живые и яркие.

Я трясся на трёхколесном мото-мутанте под управлением дяди Толи.

Допрос в опорнике, драка, знакомство с кикиморой Тамарой, суровый взгляд рыжего механика, его странные, не по-детски серьёзные сыновья — всё это были новые фрагменты мозаики, которые пока никак не хотели складываться в единую картину.

Я чувствовал себя водолазом, опустившимся на дно мутного озера. Я видел какие-то очертания, какие-то тени, но не мог понять, что это — затонувший корабль или просто скопление мусора?

— В сельмаг заскочим, — сказал я, перекрикивая рёв толиного двигателя. — Проставиться тебе должен за экскурсию и по-соседски. Нет возражений?

Он понимающе хмыкнул и, лихо заложив вираж, свернул к приземистому зданию с облупившейся вывеской «Продукты».

Сельмаг был машиной времени. Стоило переступить его порог, как ты оказывался где-то в середине девяностых. Пахло всем сразу: дешёвой карамелью, пылью, хозяйственным мылом, и копчёной рыбой. На полках соседствовали макароны в серых пачках, консервы с выцветшими этикетками, алюминиевые тазики, резиновые сапоги и единственная кукла с пустыми, вытаращенными глазами.

За прилавком сидела продавщица, необъятная, как дирижабль, и вязала, не поднимая глаз от спиц. Как и в первое моё посещение, я отметил некоторое сходство её образа с кинематографической мисс Марпл. Она была воплощением добродушия с нотками хитрецы, спокойствия и была не только человеком, но и частью этого интерьера, таким же вечным и неизменным экспонатом.

Дядя Толя сразу прилип к витрине с алкоголем. Его взгляд ласкал бутылки с водкой, как будто это были произведения искусства. Я же прошёл дальше. На самой верхней, самой пыльной полке стояло то, что мне надо. Бутылка кизлярского коньяка «Дагестан» двенадцатилетней выдержки. Судя по толщине слоя пыли, она стояла здесь с самого своего завоза, ожидая своего ценителя или полного дурака, готового переплатить за сомнительное удовольствие. Я был вторым, но с определённой целью.

— Вот этот коньяк, — сказал я, ткнув пальцем.

Продавщица с трудом оторвалась от вязания, с доброжелательным удивлением посмотрела на меня, на бутылку, снова на меня. Цена коньяка составляла 2 999 рублей и наверняка была безбожно завышена магазином-монополистом. Учитывая, что зарплату мне обещала баба Маша в районе тридцати тысяч, я мог бы себе позволить от такого коньяка только фотографию и то на Новый год. Во взгляде молчаливой мисс Марпл отчётливо читалось сомнение в моём психическом здоровье. Она принесла шаткую стремянку, с кряхтением взобралась на неё и сняла мой артефакт.

Кроме коньяка я взял две средние кисти, банку синей краски — ядовитого, пронзительного цвета, который будет смотреться на моём сером заборе, как павлин в курятнике. А потом мой взгляд упал на косы. Они стояли в углу, прислоненные к стене. Новые, с гладкими, отполированными ручками. Одна у меня в сарае уже была, старая, ржавая. Но старый инструмент несёт в себе старые истории, старую усталость. А я хотел начать что-то новое:

— Набор вискарных стаканов и две косы.

Похоже, я смог вывести работницу торговли из её флегматически-добродушного равновесия. Теперь продавщица смотрела на меня с откровенным опасливым недоверием. Городской чудак с дредами, покупающий самый дорогой коньяк и две косы. Наверное, в её голове уже рисовались страшные картины несчастного случая, к которому она сама продаёт комплектующие.

Дядя Толя, сглотнув слюну при виде коньяка в моих руках, молча погрузил покупки в люльку своего железного коня, и мы боевой колесницей, с косами по бокам, поехали к моему дому.

Дома я без лишних слов протянул ему одну из новых кос. Вторую взял себе и предложил:

— Давай-ка, дядя Толя, всё тут покосим. А то заросло, как в джунглях.

Он посмотрел на косу в своих руках с таким выражением, будто я вручил ему живую змею.

— Э, Вадик… ты чего? Я тебе в косари не нанимался. Я это… вообще ручной труд не очень. Не моё это. Я больше по умственной части. Подумать там, проанализировать…

Я молча показал на бутылку. Свет вечернего солнца блеснул на стекле, на портрете князя Багратиона, на тёмной, янтарной жидкости внутри.

Лицо дяди Толи преобразилось. Оно прошло все стадии — от изумления и недоверия до благоговения и щенячьего восторга. Морщины разгладились, глаза заблестели.

— Так… — выдохнул он. — Так что ж ты молчал, что тебе соседская помощь нужна? Дружеская, так сказать, поддержка! Конечно, всё покосим! Чего ж не покосить-то, по-соседски! Давай косу! Тут ещё, я смотрю, и забор у тебя… покрасить бы надо. Освежить.

Вдвоём работа пошла на удивление быстро. Я, со своей нечеловеческой силой и выносливостью, задавал темп. Дядя Толя, вдохновлённый грядущим вознаграждением, старался не отставать.

Вжик-вжик… вжик-вжик… Ритмичные взмахи кос, шелест падающей травы, запах свежескошенного бурьяна. Мы очищали землю, и в этом простом, древнем действии было что-то гипнотическое. Мы косили всё то, до чего я не смог дотянутся бороной, около забора перед домом, за домом, до самой кромки воды. Когда последняя травинка была срезана (а местами даже точнее сказать — срублены), мы сгребли всё в огромную, пахнущую летом кучу.

Потом пришла очередь забора. Я открыл банку с синей краской. Она была густой и яркой. Мы макали кисти и наносили эту синеву на старые, серые доски.

Вот тогда я сходил в дом, извлёк вискарные стаканы — в общем-то, не особенно подходящие под двенадцатилетний коньяк ёмкости. Однако лучше гранёных стаканов с символикой РЖД, имеющихся в хозяйстве покойного Степана, которое постепенно превращалось в моё хозяйство.

Два стакана я тщательно помыл и, выставив на пеньке, налил.

Аромат разлился по участку умопомрачительный, перебивающий даже запах краски. Плеснул дяде Толе щедрой порцией, себе символически, на донышко. Мы чокнулись. Он выпил несколько мелких глотков, зажмурился от удовольствия и выдохнул: