Константин Паули – Водяной (страница 17)

— Я уже разобрался с ними по-пацански, — кивнул я.

Подошёл к ней вплотную. Заглянул ей в глаза, чуть глубже, чем позволяют правила человеческого приличия. Я не был сильным магом-гипнотизёром, это не моя стихия. Но напуганную и растерянную человеческую девчонку я мог продавить. Я чуть-чуть сгустил свою волю, направляя её прямо ей в сознание.

— Откуда вы берёте соль?

Ее зрачки на мгновение расширились. Она ответила механически, безвольно:

— Из райцентра… приезжает пацан один… цыган, Баро… он и привозит. Мы покупаем…

— Понятно, — я отпустил её сознание. Она моргнула, словно очнувшись. — Ладно.

Я вздохнул и пошёл приводить в чувство эту компанию. Без всякого колдовства. Тех, кто был в сознании, я просто поднял, отряхнул. Тех, кого вырубил, похлопал по щекам. Виктор и тот, кого я бросил через бедро, пришли в себя первыми. Они смотрели на меня с недоумением и страхом. Последним я растолкал Фазана.

Когда они все сидели на земле, потирая ушибленные места, я громко и от всей своей двойной души рассмеялся. Не зло, а весело, как смеются над нелепой шуткой.

Слегка побитые парни были сконфужены. У них треснул шаблон. Их, грозу посёлка, раскидал какой-то дредастый почтальон, а теперь ещё и смеётся над ними.

— Ну вы, парни, даете, — сказал я, отсмеявшись. — Любители шуток. Что, хорошо поиграли? Вам понравилось?

Виктор, которые вероятнее всего был их вожаком, поднял на меня тяжёлый взгляд. В нем уже не было дури, только удивление и что-то похожее на уважение.

— Ты… крутой парень оказался, почтальон, — прохрипел он. И добавил, с трудом выдавив из себя: — Извини. Попутали, были не правы.

— Да брось, какие проблемы, — легко согласился я. — Меня Вадим зовут, кстати. И второе «кстати» — с сегодняшнего дня мы начинаем жить без наркотиков. Мы — это включая меня и вас. Не люблю я это дело. Понятно я мысль выражаю?

Они молча переглянулись и кивнули. Спорить со мной им почему-то больше не хотелось.

— А пока, подскажите мне. Я тут налоговое уведомление везу Тамаре. Знаете её и где она?

— Знаем, — мотнул головой Виктор. — Тамарка дальше живёт, последний дом по Желанной. Но ты не напрягайся, Вадим, её дома нет. Они с дочками в администрацию двинула, что-то там по субсидиям узнавать. Так что дома никого нет.

— Ладно. Тогда попозже ей занесу. А вы, как проветритесь от дури, заходите. Потрещим. Всё, пока. Будем знакомы.

Я поднял свой велосипед, закинул на плечо сумку и, не оглядываясь, поехал прочь, оставляя за спиной притихшую и задумчивую компанию.

Работа была закончена. Последнее, кроме налогового уведомления, письмо, адресованное какой-то давно почившей старушке, так и осталось в сумке, Мария Антоновна разберётся.

Солнце перевалило за горизонт, но до вечера было ещё далеко.

Вместо того, чтобы сразу ехать домой и обустраивать свой быт, я решил немного покататься и проехаться вдоль кромки леса. В конце концов, я тут веду профилактику потребления наркотиков, нужно проверить молодую голову.

Старенький «Урал» поскрипывал, но послушно катил по тропинке. Воздух был чистым, пах прелой листвой и грибами. Эта тишина, это умиротворение были обманчивы.

Под тонкой плёнкой красивой и нормальной реальности здесь бурлил мутный, тёмный бульон местных страстей, в том числе магического характера.

И подтверждение этого ощущения не заставило себя ждать. На выезде из лесополосы, метрах в ста от меня, я увидел женщину и трёх девочек-подростков. Они стояли у обочины и просто смотрели в мою сторону. Не махали, не пытались подойти. Просто стояли и смотрели. Ежу понятно, что это не случайность. В их неподвижности была невысказанная хищная сосредоточенность.

Я узнал её, хотя и никогда не видел. Это определённо была Тамара. Чёрная вдова, о которой говорила Мария Антоновна. А рядом с ней — её потомство.

Я сделал вид, что не заметил их, и свернул на свою улицу Озёрную.

Боковым зрением я видел, что они тронулись с места и пошли следом, сохраняя дистанцию. Не бежали, не прятались. Шли открыто, демонстративно.

Я заехал во двор, бросил велосипед у крыльца и вошёл в дом. Закрывать дверь не стал. Внутри всё ещё пахло сыростью и тленом, но с моими первыми попытками сделать ремонт ощущения от дома уже начали меняться.

Я ждал.

Почти сразу же мир за окном начал меняться. От озера пополз туман. Не обычная вечерняя дымка, а нечто основательное, молочно-белое, живое, плотное, непрозрачное.

Необычно для середины дня, но если в деле участвует водяной, всё что касается воды, возможно.

Туман родился сразу плотным и потому катился по земле беззвучным валом, как густая пена, пожирая цвета и звуки. Через пару минут мой дом оказался посреди туманного моря, отсечённый от всего остального мира белой пеленой.

Туман много чем хорош.

Калитка тихо скрипнула. Я вышел на крыльцо. Они уже стояли посреди заросшего травой огорода, Тамара и её три дочери. Туман клубился вокруг них, делая их похожими на призраков.

Тамара была красива, той зрелой, хищной красотой, от которой у мужчин слабеют колени и отключается мозг. Длинные тёмные волосы, большие, колдовские глаза, точёная фигура. Её дочери были её бледными, но уже многообещающими копиями.

— У тебя ко мне письмо, почтальон, — сказала Тамара. Голос у неё был низкий, грудной, обволакивающий. — Баба Маша сказала. А ещё она сказала, что ты уехал почту развозить.

Она сделала шаг вперёд.

— А ещё я чую, что ты двоедушник.

Я мрачно улыбнулся. Ну вот, получается, что маски сброшены?

Двоедушники умеют скрывать свою суть даже друг от друга, это основа выживания в мире людей. Чем меньше людей и не-людей знает кто ты, тем спокойнее. Но если она смогла меня распознать так легко, значит, она не просто чувствует, она знает. Знает, не ошибается и это означает, она тоже из наших, из двоедушников.

У двоедушников нет исчерпывающей классификации. Большинство вообще — оборотни. Но она оборотнем наверняка не была, тут что-то иное. Мне кажется, я сейчас это выясню.

— Ты Тамара, — сказал я. Это был не вопрос, а утверждение.

— Меньше слов, касатик, — она улыбнулась, но глаза её остались холодными. — Ты зря сюда приехал. Колдухин — это моё место. Моё и моих девочек. Мне тут посторонние не нужны. Забрался в чужие охотничьи угодья — пеняй на себя.

Сказав это, она начала петь.

Это была не человеческая песня. В ней не было слов, только мелодия. Протяжная, тоскливая, она проникала под кожу, в обход разума, прямо в душу. Эту песню подхватили и её дочери, сплетая свои тонкие голоса в единый, завораживающий хор. Вокализ, но всё равно каким-то неведомым образом рассказывала о потерях, об одиночестве, о несбывшихся надеждах, о женской доле.

Мелодия брала за душу, выворачивала её наизнанку, заставляла сопереживать этой женщине, жалеть её, хотеть обнять и утешить. А потом, когда душа была раскрыта и беззащитна, песня стала меняться. В ней появлялись ноты обещания, призыва, что-то про забвение, покой, удовольствие неземного блаженства в объятиях той, что так страдала. Это была могущественная женская магия, древняя, как мир. Магия сирен, магия русалок, магия тех, кто заманивал мужчин на рифы в Эгейском море во времена Персея, чтобы погубить.

Я сделал вид, что магия действует на меня. Я замер, лицо моё изобразило смятение, потом тоску, потом восхищение.

И судя по их реакции, они мне поверили.

Глава 10. Вода стихия неторопливости и силы

Я смотрел на Тамару так, как должен был смотреть мужчина, чью волю только что сломали. А сам, тем временем, медленно, шаг за шагом, начал пятиться. Спиной вперёд, через заросший бурьяном огород, к краю огорода, который упирался прямо в озеро.

А они пошли за мной. Тамара впереди, её дочери — чуть по бокам. Они не переставали петь, и их голоса становились всё громче, всё настойчивее в этом плотном, как вата, тумане.

Я дошёл до самой кромки воды. Камыши шуршали вокруг меня. Я остановился, изображая на лице притворный ужас, как будто боролся сам с собой, не желая идти дальше, в холодную, тёмную воду.

Тамара приближалась. Сейчас она была невероятно красива. От нее исходила аура власти, женственности, притягательности и смертельной опасности. Роковая женщина в самом прямом смысле этого слова. Она подошла ко мне в упор, так близко, что я чувствовал её дыхание.

Она перестала петь, постепенно умолкли и её дочери, но песня словно продолжала висеть в воздухе и резонировать где-то по закоулкам мозга. А она хороша, мощно действует.

Тамара улыбнулась. А потом её улыбка начала меняться. Губы растянулись шире, обнажая дёсны, а зубы… зубы заострились, превращаясь в тонкие, клиновидные иглы, как у глубоководной рыбы.

— Вот ты и допрыгался, касатик, — прошипела она, и её голос потерял всю свою бархатистость, стал скрипучим, неприятным, а глаза чёрными, как тьма смертельно опасной глубины. — Полиция тебя подозревает, что это ты тех богатеньких у озера пострелял. А мне ты просто мешаешь. В моей-то деревеньке-посёлочке. Зачем приехал? Тоже, поди, колдун-камень искать? Зря ты это, зря. Я тебя сейчас «выпью», а труп твой утром из озера выловят. Решат, что ты, как и Стёпка, утонул по пьяни. Следы укуса я магией прикрою, я это умею…

— …Потому что ты — Кикимора, — закончил я за неё.

Она на мгновение замерла.

А я отступил ещё на пару шагов, заходя в воду по щиколотку. Дочери Тамары, перестав петь, подобрались ближе, и их лица тоже начали меняться. Кожа стала серовато-зелёной, глаза увеличились и стали совершенно чёрными, без белков и зрачков. Они облизывали свои острые зубы, переставая быть похожими на человеческих девушек и становясь теми, кем были на самом деле — молодыми, голодными монстрами.