Константин Мзареулов – Зачарованный мир (страница 82)

– Все одно брехня, – упрямился туровский властитель. – Ты еще скажи, будто там люди с песьими головами живут да с обезьянними хвостами. В жисть не поверю!

– А между тем страна такая в самом деле есть, – произнес вдруг Златогор. – Побывал я на тех островах прошлым летом под видом франкского гостя. Надо было разведать, как у них чего…

Не поверить живому очевидцу князья не могли. Дружный хор голосов потребовал поведать о таинственном государстве, и воевода приказа Тайных Дел рассказал много диковинного. Царя в Яматераску, оказывается, называют сегун, а его служивые люди – самураи – горды до безумия, и если честь их задета, то вспарывают себе брюхо – этот обряд у них именуется харакири. От вражеских нашествий островную державу защищает волшебный ветер, называемый камикадзе. Тангри-Хан дважды посылал огромный флот на завоевание архипелага, но оба раза ураган топил и сжигал все ордынские корабли. В ихних городах живут гейши – девки для развлечений, но они считаются порядочными и не каждого к себе подпускают. Водку там делают диковинную – из риса, а называют срамным словом, каковое за столом произнести непристойно, дабы добрым людям аппетит не испортить. Мяса у них мало, поэтому заправляют жратвуху рыбой, в том числе и сырой. Кстати, едят они вовсе не вилками-ложками, как нормальные люди, но – парой тонких палочек.

Повествование Златогора слушали, затаив дыхание, безоговорочно принимая любые невероятные подробности. Однако услыхав про палочки, мигом потеряли к рассказчику всякое доверие и принялись укорять его за слишком буйное воображение. Но воевода, не обращая внимания на перемену настроений аудитории, продолжал говорить о тамошнем кодексе чести «Путь воина», о забавных видах рукопашного боя «Пустая рука», «Мягкий путь» и «Искусство ловкости», которые, однако, в подметки не годятся рысскому способу «Собор». Под конец же сказал задушевно:

– А еще у них очень интересная поэзия. Называется танк, что значит «короткая песня». Это такие стихи из пяти строчек. Без рифмы, что нам непривычно, но зато с глубокими мыслями. Одна беда – чтобы правильно понять, о чем говорится в стихе, нужно хорошо знать обычаи Яматераску, ихний образ жизни, историю, ну и так далее.

– Интересно, что тут говорить, – задумчиво сказал Борис, который сам не чужд был изящного искусства. – Послушать бы в хорошем переводе.

– Переводил я, – погрустнел Златогор. – Только не мне судить, удачно ли вышло.

– Не скромничай, знаем мы твои способности, – сделав свирепое лицо, сказал Сумук. – Читай.

Златогор признался, что помнит далеко не все свои переводы, но все-таки прочитает две танки поэта-самурая Будокана Коно. Воин сей жил не в Киото, столице Яматераску, а где-то в захолустье, а потому в его стихах из цикла «Времена года» проскальзывают лишь запоздалые отголоски бурных событий, потрясавших центр империи.

– Что, все стихи только про политику? – обрадовался Пушок.

– Нет-нет, лирика тоже есть. Потом почитаю, а пока вот послушайте, называется «Середина осени». – И Златогор продекламировал:

Вновь навестил нас октябрь, освежая дождями. В древней столице Киото Боевые слоны растоптали Народное Вече. Но почему ж в октябре? Ведь в августе дождь был теплее.

Стихи понравились, хотя не все поняли, чем август мог быть лучше октября. Вышел даже небольшой спор. Одни восторгались: как, мол, тонко подметил автор, что осень прохладнее конца лета. Другие подозревали, что в августе был день рождения какого-то важного в тех краях святого духа. Чтобы прекратить пустопорожние разговоры, потребовали читать любовную лирику. Воевода с готовностью продекламировал танку «Апрель»:

Полно грустить, самурай, Если гейша тебе изменила, О харакири не думай! Вспомни, дружище: Кривы были ноги неверной.

– Глубоко! Здорово! Молодчина! – восторженно завопили князья, приняв услышанное близко к сердцу.

– Действительно, чего страдать по стерве, особливо ежели она кривоногая, – подытожил Микола Старицкий. – Хотя иной раз – прямо жить не хочется, когда хорошая девка такой фортель выкинет.

С ним согласились, выпили за женщин и немного поговорили о них же. На Сумукдиара накатила вдруг острая тоска, и он решительно встал.

– Поброжу, – сказал гирканец. – Заодно посты проверю.

– Шел бы лучше спать, – посоветовал Леня Кудряш. – Ты ж зеленый, аки дракон ползучий.

– Я, когда перепью, не могу заснуть, – объяснил Су-мук. – Надо малость освежиться.

Хлебнув прохладного огуречного рассола, гирканец вышел из шатра. Несмотря на бриз, было жарко, и он неторопливо шел, перекинув через плечо свернутый кафтан. Ночь стояла чудная: ярко светили звезды, благоухали травы, самозабвенно стрекотала мелкая степная живность, где-то вдалеке ржали кони, трубили мамонты и рычали драконы. Лагерь спал, лишь кое-где бряцало оружие, да изредка перекрикивались часовые. Люди как бы слились в единое целое с природой, растворившись в прелести мироздания. Как обычно, сами собой улетучились всякие мысли о грядущих сражениях, о смерти, о жестокости. Нет, не могло, не смело торжествовать Зло в этаком восхитительно совершенном мире!

Он медленно прошел вдоль цепочки сторожевых застав. Часовые исправно окликали его, требовали назвать условное слово, придирчиво светили в лицо факелами, желая убедиться – свой ли это. Но смутное беспокойство все-таки не отступало, а, напротив, усиливалось, чем ближе подходил он к сектору, охраняемому сарматскими воинами. Словно бы сверхъестественное чутье подгоняло гирканца в этом направлении.

Вроде бы не происходило ничего тревожного. Горели костры, да и караульные отнюдь не все дремали. Где-то в глубине лагеря тянули заунывную песню под удары бубнов, слабый ветерок шевелил знамя, на котором была вышита желтая гиена. Тем не менее Сумук не сомневался: вот-вот случится что-то ужасное. Сжимая эфес сабли, он прибавил шагу, огибая шатры сарматов.

Он взбежал на курган, чтобы оглядеть степь. Здесь стоял сарматский пост – трое дремали, четвертый лениво покуривал анашу. А в сотне шагов от них торопливо удалялась фигурка, закутанная в плащ.

– Куда смотрите? – злобно прошипел Сумук. – Лазутчики шастают, словно у себя дома!

Лениво отмахнувшись, обкурившийся часовой расслабленно пробормотал:

– Слушай, зачем шумишь, какой такой лазутчик… Это женщина, к сотнику Надиру приходил… Такой любовь был – чуть шатер не сломался.

И действительно, магическое зрение подтвердило, что от лагеря удаляется женщина, окруженная облаком восторгов, какие рождаются после бурной страсти.

Даже самые сильные из волшебников не лишены маленьких чисто человеческих слабостей, и Сумуком овладело неодолимое желание посмотреть, на что похожа эта бабенка. Он привычно пустил в ход магическое зрение, но, к превеликому своему изумлению, ничего не добился – девка была защищена очень сильными чарами. К тому же хварно ее оказалось невероятно – что называется, до боли! – знакомым…

Поняв, что узнана, Динамия не сбавила шага, а, напротив, поспешила скрыться в темноте.

Глава 19

БИТВА

Накануне в небесах над Пустынным Перекрестком разразилось грандиозное сражение. Утром рыссы бросили на подходившие с востока колонны сюэней три четверти своих летающих драконов, истребили пламенем, хищными птицами и выстрелами арбалетов несколько сот гадовранов, проутюжили огнем передовые полки Орды. Поневоле врагу пришлось поднять в воздух своих драконов, две огромные стаи крылатых чудовищ сцепились в беспорядочной схватке. К середине дня, когда бой закончился, выяснилось, что Орда потеряла вдвое больше летучих огнедышащих зверей. Ближе к ужину рыссы повторили налет, но низко не спускались, а только имитировали атаки, вынуждая сюэней выпускать гадовранов на верную смерть в потоках пламени.

Вечером того же дня стороны завершили сосредоточение своих сил, и теперь Сумук, стоя на холме, видел два войска, изготовившихся к решающей схватке. Выставив в первую линию пехотные отряды и расположив позади них кавалерию, боевых зверей, метательные механизмы и прочие творения ратной науки, обе армии ждали сигнала о начале неминуемого побоища.

– Агабек, вас ждут, – с низким поклоном обратился к нему посыльный. – Их величество просили передать…

– Иду-иду. Ступай.

Он торопливо спустился с возвышенности и, сев на коня, поскакал к царскому шатру, возле которого развевались на высоких штоках стяги. Здесь действительно уже собрался полный кворум, ждали только гирканца.

– Прости, Иван Кузьмич, припозднился я, – покаялся Сумук. – Позицию обозревал.

– Садись. – Царь кивком указал место подле себя и проговорил, обращаясь ко всем сразу: – Как вам ведомо, горе нас постигло – супостаты лишили жизни главного нашего воеводу Охрима. Поэтому общее командование приняли мы на себя, правой же нашей рукою будет знатный волхв агабек Хашбази. Ну вы его знаете – не зря парнишечку Кровавым кличут… Давай, сынок, объясни князьям и воеводам ихние маневры, и – приступим.

Сумук подошел к натянутой на раму карте и стал показывать острием длинного кинжала расположение войск – своих и чужих. Тангри-Хан сосредоточивал главные силы – шесть конных туменов и четыре пехотных – на левом, южном фланге своего строя, недвусмысленно нацеливаясь на единственный мост через Илан-чай. Замысел сюэней был очевидный, простой и неглупый: смять правое крыло рысской армии, пробиться к переправе, отрезав рыссам путь к отступлению, а затем уже, не торопясь, добить. Если же рыссы попытаются отступить к северу, чтобы там перейти на другой берег, – и то неплохо. Рыссы теряли на этом переходе почти сутки, и тем временем конная лавина Орды успела бы докатиться до Джангышлака.