Константин Костин – Самый страшный яд (страница 1)
Константин Костин
Самый страшный яд
За окном мело. Снег сыпал который день. Без устали, без перерыва, словно пытался нагнать пятилетку в последние дни квартала. Ветер бился в стены, хлопал ставнями, надеясь найти щель и пробраться в уютное тепло избы, но дерево стойко держало оборону.
Печь гудела ровно и деловито, как парторг на отчетном собрании. На столе потрескивала керосиновая лампа, и ее свет отражался в луженом боку притулившегося рядом самовара. Тут же стоял чугунок с кашей да краюха черного хлеба, нарезанного аккуратными ломтями. Точно, ровно, как по линейке.
Сегодня Коле исполнялось двенадцать. Возраст, когда юнец превращается в отрока. Возраст, когда детство еще не ушло окончательно, но на плечи уже ложился груз ответственности.
Иван сидел напротив. Его толстые, мозолистые пальцы нервно теребили воротник выходной рубахи. Было видно: отец хочет что-то сказать. Что-то серьезное, важное, нужное. То, без чего в жизни не обойтись, но не может подобрать слов.
- Сынок… сын, - медленно проговорил он.
И это слово, обычно произносимое с какой-то особой нежностью, с отеческой любовью, сегодня прозвучало официально и сухо, как обращение «товарищ» на партсобрании.
Мать, что стояла у печи с ухватом в руках, замерла, почувствовав серьезность момента, и, тихо, осторожно, чтобы не нарушить ту особую атмосферу доверия, сгущающуюся в горнице, юркнула за ситцевую занавеску, оставив мужчин наедине.
- Сын, - повторил Иван, откашлявшись. – Сегодня ты переступаешь важную черту. Двенадцать лет. Ты больше не ребенок. С этого дня ты – боец идеологического фронта. Такой же, как я. Как мама. Как все мы.
Коля выпрямился, стараясь выглядеть взрослее. Даже свел брови и надул щеки для пущей серьезности, как генсек на портретах. Но в глазах и в уголках губ еще играло оно – невинное, детское.
- Запомни, сын, - отец подался вперед. – Самый страшный яд – не бледная поганка. Самый страшный яд – капиталистическая пропаганда. Он сладок и оттого вдвойне коварен!
Мальчик захлопал глазами, инстинктивно отшатнувшись.
- Да-да, - продолжил Иван, понизив голос до шепота. – Этот яд – он везде! И больше всего его там, где ты его не ожидаешь! В джинсах…
В печи треснуло полено, выплеснув искры, которые рассыпались по зольнику и тут же погасли.
- Иван! – донесся голос Клавы из-за занавески. – Одумайся! Что ты говоришь! Он же еще ребенок!
- Хорошо. Пусть не в джинсах. Пусть в этих… смузи, - отец поморщился, будто на язык попало что-то омерзительное. – В гамбургерах. Казалось бы – что дурного в глотке смузи, в кусочке гамбургера? Хлеб, мясо, зелень, горчица…
Он замолчал, изучая сына тяжелым, немигающим взглядом. Коля поежился, чувствуя, как этот взгляд давит на плечи, тянет к полу невидимым грузом.
- И в этом – главная ошибка, сынок. После глотка смузи тебе захочется еще глоточек. После кусочка гамбургера тебе захочется еще кусочек. Коварство капиталистической пропаганды в том, что она обещает все больше, все лучше, все слаще… и ты тянешься к этому! Еще немного, еще чуть-чуть… как вдруг – раз! – мужчина резко щелкнул пальцами.
Малец, не ожидающий такого подвоха, подпрыгнул от неожиданности.
- И вот… - отец пристально посмотрел в глаза сыну. – И вот ты сам не понимаешь – как, почему, но ты уже читаешь не Маркса, а Смита. Ты больше уже не хочешь равенства и братства. Ты начинаешь видеть в людях ресурс. И хочешь эксплуатировать их ради извлечения прибыли!
Иван снова замолчал. На этот раз пауза была тяжелой и длинной, как советский бронепоезд. Пауза была почти осязаемой, казалось, ее можно потрогать руками, зачерпнуть ковшом, налить в кружку и осушить залпом, заполняя внутреннюю пустоту идеями классовой борьбы.
Мать тихо всхлипнула за занавеской.
- Капитализм не вышибает двери с разбегу, - продолжил отец. – Он не кричит: «Спекулируй!». Капитализм подкрадывается. Тихо. И незаметно. Он шепчет из-за прилавка, из щели в полу, из сточной канавы. Он соблазняет: «Попробуй! Всего один глоток! Ничего не случится!». И в этом – самая страшная ложь, сын. Обратного пути не существует. Всего один-единственный глоток – и ты уже не наш. Ты уже ихний. Ты – потребитель, раб рынка. И ты больше не хочешь трудиться ради общего блага! Ты хочешь обслуживать свои потребности! И вот тебе приходит мысль купить завод, разогнать рабочих и заменить их машинами! Потому что так – эффективнее!
Отец замолчал, переводя дыхание. В избе повисла тишина. Было слышно, как ветер наваливается на косяк, как капает вода из рукомойника, как мышь скребет в углу за печкой.
Коля нервно сглотнул. Слова отца звучали странно, дико. Как детские сказки про Бабу Ягу и Кащея Бессмертного. Лишь с той разницей, что Баба Яга и Кащей Бессмертный – байки, россказни. Их не бывает на самом деле.
А капитализм был. Он прочно обосновался там, по другую сторону океана, эксплуатируя и потребляя, потребляя и эксплуатируя. И капитализму всегда было мало. Он тянул свои мерзкие, черные щупальца, стремясь поглотить в своем мраке любого, кто поддастся слабости, вкусит сладкий яд пропаганды. И больше не будет нашим. Станет ихним!
- А если… - осторожно начал Коля. – А если я не хочу завод?
Он задал вопрос честно, открыто. Как-то по-простому, с детской наивностью в голосе.
- Захочешь, - мрачно кивнул отец. – Сегодня – смузи. Завтра – завод. Такова диалектика.
- И что же мне делать?
- Быть стойким, сынок. Не поддаваться.
- Я буду стойким, - пообещал мальчик. – Честное пионерское!
- То-то, - слабо, одними уголками рта, улыбнулся Иван.
Он облегченно вздохнул и плечи чуть опустились, будто с них сошел тяжелый груз.
- А теперь – ешь, пионер, - подмигнул отец. – Каша – это наша база!
Клава наконец решилась выйти из-за занавески. Она ступила на пол тихо, стараясь быть незаметной, будто резкий, внезапный звук мог спугнуть ту уверенность, что поселилась в детском сердце. Мать поставила на стол крынку с молоком и села на край скамьи.
Сам воздух в избе стал другим. Легче, чище, прозрачнее, как после майской грозы.
Коля взял ложку, но взгляд сам потянулся к окну. Там, за индевевшим стеклом, кружили белые хлопья снега. И в этой белесой мгле ребенку чудились силуэты. Чужие. Черные. Безликие. Тянущие к окнам ядовитые щупальца капитализма, потрясающие неведомыми джинсами, с которых сочились зеленые капли отравы.
Утро выдалось морозным и ясным. К поездке на ярмарку начали готовиться затемно: запрягли мерина, бросили в розвальни старый тулуп. Отец бережно спрятал в карман завернутые в платок талоны на матрешку и балалайку, выбитые у парторга, и постоянно проверял, засовывая руку за пазуху – не обронил ли ненароком.
Дорога заняла часа три. Конь то уверенно шел рысью по накатанному насту, то увязал в переметах, и тогда Иван вылезал, ворча в замерзшие усы, подставлял плечо, толкал, пока сани не срывались с места. Коля, укутанный в овчину, смотрел, хлопая сонными глазами, как белые поля отступают, растворяясь в горизонте, где свинцовое небо срасталось со снегом в одно холодное, серое целое.
Ярмарка раскинулась на площади перед райисполкомом. Она гудела, как отлаженный мотор, дышала паром и людской суетой. Торговали всем, что было. Валенки, ситцевые платки, стеклянные банки, керосин, соленые огурцы. Продавцы кричали, покупатели толкались и тоже кричали. Где-то вдалеке гармонист старательно выводил «Коробейников», но звуки инструмента тонули в общем гуле.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.