Константин Костин – Ночь грома (страница 2)

– До боли знакомо! – он одобрительно качнул головой, и в глазах волшебника на мгновение вспыхнул огонек не то уважения, не то старческой усмешки. – Видишь ли, дитя мое, в этом и заключается главная разница между магистром и легатом. Магистр видит угрозу и изучает ее, дабы понять, как обратить ее себе на пользу или избежать с наименьшими потерями. Легат видит угрозу и рубит ее в капусту, не вдаваясь в философские тонкости. А ты… – он прищурился. – Ты начинаешь мыслить не как легат. Полезное, но весьма опасное качество.

Рейстандиус снова затянулся, и дым заклубился вокруг его седины серым нимбом.

– Только одно «но», – произнес маг, и его голос приобрел оттенок старческого, но нестареющего лукавства. – Твое медное подношение этот голодный увалень там внизу может счесть не данью, а… закуской перед основным блюдом. Заманчивым запахом жаркого, которое само пришло и село на сковородку.

Как будто в ответ на его слова, глубоко внизу, в темной воде, что-то забулькало. Что-то огромное и темное, едва различимое сквозь муть, медленно, лениво перевернулось, и на воду легла маслянистая, расплывчатая тень. Воздух вдруг потяжелел, стал влажным и густым, как кисель; запах тины и глубокой гнили ударил в ноздри, став почти осязаемым, невыносимым. Пальцы Талагии сами собой легли на шершавую обмотку эфеса «Хельгельдсвёрта». Ее глаза, сузившиеся до щелочек, были прикованы к воде, где уже расходились медленные, зловещие круги.

– Тогда, – тихо, почти шепотом произнесла лю Ленх. – Тогда основное блюдо принесет ему такое несварение желудка, что хватит на обе минуты остатка его никчемной жизни.

Но тень под водой, почуяв, быть может, незримую мощь мага, закаленную ярость воительницы и стальную дисциплину легионеров, медленно отплыла под сень плакучих ив, растущих у самого берега. Речной тролль, ощутив нечто большее, чем одинокий путник с монеткой, отступила в свою тину. На несколько мгновений воцарилась хрупкая, зыбкая тишина, нарушаемая лишь низким, непрерывным гудением воды, переливающейся через пороги.

– Вот видишь, – буркнул Рейстандиус, стряхивая пепел с чубука через перила моста. Пепел исчез в темноте, не долетев до воды. – Даже тролли, в редкие дни просветления, когда звезды встают определенным образом, а ветер дует в нужную сторону, понимают язык разума. Правда, обычно они предпочитают язык стали.

Мост, подрагивая и поскрипывая на все лады, жалобно протестовал под тяжестью всадников и неподъемной телеги, словно живое, издыхающее существо. Казалось, еще одно неверное движение, еще один шаг – и древние, трухлявые балки сложатся с последним стоном, отправив весь отряд в холодные, свинцовые объятия Серой Глотки, чтобы затем, когда-нибудь, выплюнуть их обглоданные, белесые кости на отмелях у Таррататского моря.

Но балки, скрепленные чьим-то давним забытым заклятьем или просто слепой удачей, выдержали. С последним отчаянным скрипом, похожим на всхлип, колесо телеги перекатилось с прогнивших досок на грязь Северного тракта. Они ступили на землю Ленха.

И воздух переменился мгновенно. Он стал еще тяжелее, приторно-сладким от запаха перезрелой падали где-то в чащобе, с густой примесью хвои и гнилой воды. К этому коктейлю примешался новый, едкий, до боли знакомый Талагии и оттого еще более тошнотворный – запах печного дыма, перегорелого животного жира, кислого, забродившего эля и немытых тел.

– «Еловая шишка», – без тени радости или ностальгии констатировала посланница Триумвиров, всматриваясь в прогалину меж вековых, угрюмых елей. – Последний оплот цивилизации перед дикостью. Или первая ее лачуга. Смотря с какой стороны посмотреть.

Трактир и впрямь походил на шишку, которую пнул сапогом раздраженный великан. Низкое, приземистое, корявое строение из почерневших от времени и непогоды бревен, вросшее в землю почти по самую соломенную крышу, с которой свисали клочья зеленого мха. Из кривой, покосившейся трубы валил жирный, ленивый дым – тот самый, что висел над лесом удушающим покрывалом. Крошечные, подслеповатые оконца, больше похожие на бойницы, светились тусклым, маслянисто-желтым светом, сулящим не столько отдых, сколько быстрое забвение на дне глиняной кружки с мутной бурдой.

Легионеры, почуяв скорый привал, негромко переговаривались, заметно оживились. Лошади дружно фыркали, учуяв смутный, но волнующий запах овса и стоялой воды из придорожной канавы.

– Ну что, легат? – колдун подъехал рядом, и его трубка бесследно исчезла в складках рукава. – Готовь монетку для домового. Или для трактирщика. По моему опыту, это, как правило, одно и то же лицо. Только у трактирщика морщин побольше, а золота поменьше.

– Я предпочту потратить последние силы, чтобы проскакать мимо этой дыры, не останавливаясь, – буркнула Талагия, но уже беззлобно, смиряясь с неизбежным.

Усталость, копившаяся за долгие дни пути, брала свое, тянула к земле тяжелее любых лат.

– Силы тебе еще очень и очень понадобятся, дитя мое, где-то там, на севере, – старик хрипло рассмеялся. – Там, где нет хорошего вина и жареного мяса. Тамошних викингов кормят вороньим паштетом и поят забродившей мочой медведя. Насколько помню, они называют это «медовуха». Так что советую насладиться прелестями имперской кухни, пока есть возможность. Пусть даже это будет кухня «Еловой шишки».

Трап, ехавший позади телеги, горько хмыкнул.

– Имперская кухня… – проскрипел гном. – Последний раз, когда я ел в подобном «заведении», у меня потом три дня изо рта пахло, будто я лизал подметки у пьяного кобольда. А из желудка доносились такие звуки, что соседи стучали в стену, думая, что у меня в комнате подыхает прокаженный гоблин.

– Воздержись от подробностей, изгнанник, – поморщился Рейстандиус, косясь на карлика. – Ты портишь мне аппетит. А это, на минуточку, уже попахивает преступлением против служащего Магистерия.

Глава 2

Дверь в «Еловую шишку» была не просто дверью. Она была протестом против самой идеи гостеприимства. Сбитая из грубых, неотесанных плах, скрепленных проржавевшими до дыр железными полосами, она висела на кривых петлях, скрипевших так пронзительно, как не каждый некромант на дыбе в Соколиной башне. Из-за этого барьера доносился приглушенный гул голосов, тяжелый звон кружек и тот самый запах, который Трап описал с пугающей, пророческой точностью.

Рейстандиус с тихим стоном, в котором скрипели не только его кости, но, казалось, и сама старость, тяжело сполз с седла. Он швырнул поводья ближайшему легионеру.

– Ладно, слушайте все! Правила проще сказок менестрелей: смена караула у телеги каждые два часа. Кто хочет – ест и пьет. Кто не хочет – чистит доспехи до зеркального блеска и проверяет подпруги. Я лично буду делать и то, и другое, попеременно, дабы не закиснуть. Легат, – колдун повернулся к Талагии. – Твоя задача – проследить, чтобы сундук не оставался без присмотра ни на миг. И чтобы ни у кого не возникло желания заглянуть внутрь из праздного любопытства. В этих краях любопытство – вторая по распространенности причина смерти после дизентерии, сразу перед моим дурным настроением.

Баронесса молча кивнула, бросив короткий, неприязненный взгляд на черный сундук. Он стоял на телеге, безмолвный и недвижимый, но казалось, что ящик не просто поглощает окружающий свет, а впитывает в себя сам мрак, становясь еще тяжелее, еще плотнее, еще безмолвнее.

Магистр двинулся к входу и толкнул дверь плечом. Створки с протестующим ропотом неохотно расступились, впустив их в царство удушливого полумрака и дурных предчувствий.

Если снаружи трактир напоминал шишку, то внутри он был точной копией полого, прогнившего пня. Низкий, заставляющий инстинктивно пригибать голову, закопченный потолок был увешан гирляндами засохших трав, луковиц и каких-то сомнительных корешков, пыль с которых сыпалась прямо на шапки посетителей. Столы, грубо сколоченные из необтесанных плах, стояли так тесно, что между ними едва мог протиснуться тощий кот, не то что слуга. Лавки, втертые в глиняный пол, выглядели такими же древними и неуютными, как и все остальное, и, казалось, хранили отпечатки тел поколений завсегдатаев.

В углу, у камина, сложенного из дикого камня, где тлели сырые поленья, источая больше едкого дыма, чем тепла, сидели двое. Купцы, судя по дорогим, но изрядно поношенным и засаленным кафтанам. Их глаза, блестящие и жадные, как у крыс, беспокойно бегали по сторонам, выискивая выгоду или оценивая угрозу.

Рядом, откинувшись на задних ножках шаткого табурета, дремал их охранник – здоровенный детина с лицом, избитым в мелкую крошку, и с тяжеленной секирой на коленях. Его храп, низкий и вибрирующий, напоминал звук тупой пилы, вязнущей в сыром дереве.

У дальней стены, в самой тени, трое других гостей молча делили жалкое подобие ужина. Их лица, изборожденные шрамами, кричали о разбое и насилии громче, чем имперская печать на свитке со смертным приговором. Они лениво ковыряли в зубах кончиками ножей, их взгляды, тяжелые, липкие и оценивающие, скользнули по вошедшим, задержались на статной фигуре Талагии, неодобрительно хмыкнув при виде меча на ее поясе, скользнули по доспехам легионеров и так же медленно, почти лениво отвели в сторону, словно решив, что овчинка выделки пока не стоит.

У стойки, больше похожей на крышку гроба для человека очень широких взглядов, стоял единственный, кто, казалось, чувствовал себя здесь абсолютно в своей тарелке. Охотник, закутанный в темно-зеленый плащ, с добротным луком за спиной. Он медленно, с наслаждением осушал глиняную кружку, его глаза, холодные и ясные, как горное озеро, смотрели поверх края посуды, бесстрастно отмечая каждую деталь, каждое движение в комнате. На его поясе висел длинный нож, рукоять которого была отполирована до матового блеска множеством прикосновений.