Константин Коровин – То было давно… (страница 58)

– Давно-то… Пришел я с войны, а руки нет. В работе не то уж. Никого у меня – ни жены, ни отца, ни матери. Один, значит. Ступай, говорят, неча тебе здесь по крестьянству. Ну вот, чего, думаю. Вспомнил, у меня дед был. И вот, стар он, а у него пчельник… вот этот самый… он тут был, жил, значит. Я по оврагу к ему. А он рад – меня увидал, вот рад. Обнимал и плакал. «Не уходи от меня, поживи тута. Я скоро помру». И помер. С тех пор я тута и живу. Живу, ничего, не замают. Кому надо?.. Вот, однова, давно то было, вдруг слышу, ночью ко мне в окошко стучится кто-то. Думаю, кому бы тут быть? Поглядел – вижу, барыня, Сумарова. Молодая.

– Вот что, – говорит, – спрячь меня тута, у себя. Я от мужа бежала. Я, – говорит, – другого люблю. Помоги мне, пожалуйста. Я тебе награду дам. Спаси меня.

– Во чего… Что ж, – говорю, – только невзглядно житье мое. Нелюбо вам, барыня, покажется.

– Ничего, – говорит, – я наверх залезу, под крышу. Ты травки туда понатаскай мне. Я и лягу спать там.

– Там вот, – показал дед на верх избы, – туда лазила и спала. Дала мне денег и велела, чтоб купил я ей крестьянское платье. Ну я аккуратно всё и купил. Штобы свои не узнали, далеча ходил. Ну в крестьянской одежде она. Кто ее узнает? И в Петров она ездила, и в Аткарск. И письма оттуда давала в Питер. Ко мне сюда никто не идет, кому надо? только дети… Оставят их у меня матери, когда жнивье, ну хлеба мне дадут… Вот любила она это место у ручья, умывалась и говорила: «Хорошо тут».

Только, однова, в вечор, што ты, приехал верхом парень молодой. Бравый. Вроде как крестьянин, красивый такой. Только, гляжу, рейтузы на ём военные. И вот она рада была. Смотреть чудно. Они как вцепились друг в дружку. Смотрют – глаз не спуская, обнявшись, и цалуются, и потом опять смотрют… Вот тут, у ручья, вот на бережке этом… Поздно уж было. Я спать ложусь. Поглядел – а они всё друг на дружку глядят, глаз не отводят. Эво што… думаю, любовь… И мне-то как весело стало… Утром умываются у ручья, смеются. Этот самый из котелка чай мой пьют, хлеб едят. Ходил, достал молока им да яиц… Вот тут, в ивняке, сидят, книжку читают. А то уйдут далече, по полям… Вот ведь какая любовь в них, любо смотреть. Господь Праведный эдакую-то любовь посылает.

А в Сумарове беда. Барин – муж – всех созвал, и городничего, и станового, и духовенство, и все думают, как бы изловить ее, барыню-то, куда делась? Из дворни мне один говорил, кухонный мужик:

– Барин-то десять тысяч дает, штоб нашли, показали, где она, барыня. Не видал ли кто?

«Эх, – думаю, – не узнали бы. Надо будет им сказать». А уж осень. Стужа. Дело к зиме. Как быть? И говорю им:

– Я пойду на погост. Меня псаломщик звал – ульи собрать. Да послужить ему по дому. Прокормлюсь, а вы, господа, здесь живите.

– Скажи, дед, – говорю я, – а как же лошадь-то, куда ж он ее дел? Он ведь верхом приехал?

– Вот, постой, што вышло. Лошадь он оставил в овражке, што и ты. Расседлал ее и узду снял. Ну и пустил. А она и рада – ходит себе и воду пьет. Куда ушла – и невесть. Он ее бросил. Всё забыл. У него в голове она, барыня, была. Любовь… всё забудешь. Но только собрались они уходить. Простились со мной, и он денег дал мне. Чуть свет ушли из избы в тулупах, в валенках. Это я им всё купил. Далече ходил, чтоб незнамо было. И ушли. Вот скушно мне стало одному, без них-то. Деньги спрятал за печь, одежду наверх, а рубаху его, што осталась, возьми и надень. Пошел раз в Сумарово. Сижу у кухонного мужика, чай пью. А он глядит на меня, да и говорит:

– Рубаха-то на тебе господская.

Я говорю:

– Нет. Так это…

– Как, – говорит, – так? – И щупает рубаху. – Да это, – говорит, – чистый шелк. Откеле это она у тебя?

Он, эта, вышел да дворецкому сказал. Тот пришел, девка хоромная тоже пришла, щупают рубаху. Я уйти хотел, меду даю им.

– Пора, – говорю, – мне домой.

– Нет, постой.

Меня к барину ведут. Барин толстый такой, сердитый.

– Скидавай, – говорит мне, – рубаху.

Я скинул. А на ней метка. Читают: «корнет Кривцов». Вот те раз! Кто да што, где взял? Меня заперли в темную. Да ко мне сюда вот, в избу, начальство, обыск. Его рейтузы нашли, а на них опять – «корнет лейб-гвардии Кривцов». Сапоги старые – а на них шпоры. Беда!

– Говори, – кричит, – это што? Где он, отвечай.

Я всё исправнику начисто. А он мне и говорит:

– Вот што. Не говори нипочем, когда тебя спрашивать будут. Пропадешь и ты, да и их жалко. Значит, говори, что нашел. – А сам пишет всё в бумагу.

Привели меня в дом. Много начальства, и сам барин сидит. А исправник докладывает:

– Ты говоришь, што увидал лошадь и у лошади нашел штаны, рубашку, куртку?

– Да, – отвечаю, – у лошади.

– И седло тоже?

– Да, и седло. – Вру, как и он.

– И самого видел, как он бежал? – спрашивает исправник-то.

– Видал, – говорю, – далече уж.

– Што ж он, без рубахи и штанов, голый, значит? – кричал барин.

– Да, надо полагать, – говорю я.

– Ну, а барыня-то с ним, тоже голая-то, што ль, дурак?..

– Уж этого я не знаю. Не видел.

– Ну а сумочка-то откуда у тебя?

– Нашел… Да кто знает… время много, забыл…

– Но постой, дурак. Барыня была с ним? Ты узнал – это была моя жена?

– Нет, не узнал, – вру.

– Ну, ступай!

И отпустили меня. Пришел я домой, поглядел за печь – денег нет. Думаю – слава те, Господи. Хорошо, што денег-то нет, а то б пропал.

– Ну, что ж, так ты больше про них, дед, и не слыхал?

– Не слыхал… А барин в Питер уехал, дом заколотил. Много прошло время… Только раз, по весне, смотрю в окошко и вижу – странник-монах с палочкой, так, с проседью человек, и котомка у него на спине. Наклонился вот здесь, у ручья, и воду пьет. Я вышел. Он посмотрел на меня и говорит:

– Здравствуй, Дмитрий.

Меня-то Дмитрий зовут. Я гляжу. Э, да это Алексей Михалыч, этот самый барин, корнет. Он подошел ко мне и обнял меня. И на глазах его я вижу слезы.

– Чего ты эта, Алексей Михайлыч, монах? А барыня?

А он говорит:

– Вот тут она ходила… – и заплакал. Нагнулся низко и поцеловал землю у порога…

Я оседлал лошадь. И поехал. Поздно… Далеко стелются ровные поля, пропадая во мгле ночи. Как щит, вышла торжественно-красная луна. От топота копыт с треском вылетел стрепет…

Сом

Серое небо. Ровными рядами идут синие тучи. В свежести воздуха и в запахе дыма от овинов что-то бодрое входит в душу. В саду у меня пожелтели листья клена и легли на деревянную лестницу террасы. Ровно стоят стога скошенного сена по лугу. Черной стаей грачи перелетают по сжатому полю. Свежий день. Собака моя, Феб, смотрит на меня.

– Пойдем на охоту, Фебушка, – говорю я.

Феб прыгает в радости, и вертится, и лает. Надеваю большие сапоги. Феб в радости фурчит носом и кладет лапы мне на колени.

– Ну, пойдем, пойдем… – говорю я собаке. – Постой, ты мне мешаешь.

Воздух, как струя живая, наполняет грудь. С проселка я перехожу сжатое поле, спускаюсь вниз под горку. С краю бугра краснеют кусты рябины и, перелетая, трещат дрозды. Внизу, в кустах ивняка, видны желтые мелкие камушки ручья. Быстро бежит вода. И как она чиста! Останавливаются глаза, и смотришь почему-то долго на дно ручья.

Иду у заросших кустов, среди них видны бочажки. Впереди бежит Феб, вижу вдруг – он отскочил от воды. Я подумал: «Должно быть, змея…» – и пролез сквозь кусты посмотреть. В круглом небольшом бочаге плеснуло у самого берега. Что-то странное я увидал – точно большой мешок в темных пятнах ворочался в воде, у самого берега. Половина мешка ушла под берег, и чудовище вертело широким, как лента, хвостом.

«Сом, – подумал я. – Из реки зашел».

Я опустился и ногой в сапоге толкнул его. Сом повернулся в омуте. На огромной голове – белые маленькие глазки в упор смотрели на меня.

– Откуда ты пришел, леший? – сказал я.

Он, повернувшись, опять ушел под берег. Ручей был мелок – как он мог попасть туда?

«Вот, – думал я, – приедут приятели мои, буду показывать сома».

Отойдя от ручья, пошел по берегу. Ручей переходил в болото. Высокая трава на кочках, а вдали, среди кустов, блестела вода реки. Ноги вязли в болоте всё глубже и глубже. Феб, вертя хвостом, шел впереди, подняв голову, причуивал. Повернулся и стал. «Далеко», – думаю. Пошел к нему. Невозможно – глубоко, едва вытаскиваю ноги. Холодная вода наливается в сапоги. Ближе и ближе подхожу к собаке. Феб стоит как вкопанный. От самой его морды вылетает дупель и, раненный, падает за речкой, у старого брошенного сарая.

Под ногами качается земля, и тонут ноги. Выбирая места, где гуще трава, я пробираюсь к берегу. Неожиданная радость: с правой стороны вижу рыбацкий челн у реки. Он полон воды.

– Феб, – говорю я, – там, там, дупель, достань, там! – показываю на ту сторону реки. – Достань.