Константин Коровин – То было давно… (страница 37)
– Чего? Это, знать, по охоте заблудили? – спросил первый.
– Нет, – сказал возчик Батранов, – волков пережидаем. Рядом выли.
– Это далече, – сказал помолец. – Они нешто пойдут на человека? Нешто волк – дурак? Он знает: топор у мужика. Н-да. Топор.
– А вы откель? – спросил Захар.
– Мы-то. С помолу едем. Мы с выселок.
– Ну-ка, Василий, поднеси им по стаканчику, – предложил Юрий.
– Благодарствуем, – сказали помольцы. – А мы-то думали, чего это в таку пору? Что за народ у моста? Не лихо ли дело? Тут, у моста, эта-во, завсегда пугает. Кто-то бегает, песни поет. А кто – не видать. А вы, по охоте ежели, приезжайте к нам на выселки. У нас охота рядом. Тетеревей что! Приезжайте ко мне: Василий Макаров, чай пить у меня с медом. Ну, спасибо. И-их. – Хороша солонина-то.
Простившись, помольцы поехали.
– Ну вот что. Едем скорее, – слезая с сосны, говорил Василий Сергеевич. – Волки – черт с ними, но уж от этой певицы, которая здесь бегает, подальше… Черт принес. Благодарю покорно. Честное слово, в последний раз еду. Каждый раз ерунда какая-нибудь. Бегает, поет… Едемте.
Сели в повозки. Переехали мост. За поворотом темнели большие ели, и в небе чуть мерцал свет утра. Вдруг, слышим, сзади по мосту стук. Кто-то будто пробежал. Было что-то страшное в этом звуке.
Василий Сергеевич выстрелил из револьвера и крикнул: «Вот тебе!» И еще выстрелил: «Вот тебе, вот тебе!»
И опять было слышно: кто-то побежал по мосту.
– Пугает… – сказал возчик.
Краем реки поднимались в гору. Дорога шла по песку, покрытому чистым мелким ельником. Светало. Вдали показался большой темный лес, как гребень. Под горой мы услыхали шум мельницы. В доме мельника мерцал огонек в окнах.
Радостно нас встретил мельник Никон Осипович. Хлопотал. Дочь ставила самовар, а рядом, в горнице, стелили сено для ночлега.
Приятели мои решили не ложиться спать. Утренняя заря блистала за лесом. Бодро и весело шумели колеса мельницы в пене голубой воды.
Умывались у речки. Было видно дно, песок и мелкие камушки. Рядом подошли коровы и пили кристальную воду. Как-то всё просто, естественно, хорошо.
Когда вернулись в дом мельника, на столе шипел самовар, белела скатерть, расставлены были закуски из Москвы. Пришла Прасковья Андреевна, жена мельника, и дочь Маша в голубом ярком платье, в косу вплетена лента.
Разливали за столом чай, брагу, говорили: «Вот грибки попробуйте. Рыжики, валуи, белянки, пирог с капустой, оладьи с медом».
– Маша, – сказал я, – Василий Сергеевич всю ночь на сосне просидел: волков боялся. Пожалей его.
Василий Сергеевич, причесывая мокрые волосы у зеркала, рассмеявшись, сказал:
– Верно. Ночью до чего страшно было, на сосне сидел.
– Да неужто правда, – удивлялась мельничиха.
– И я сидел, – кротко сказал Коля.
Маша, посмотрев на Колю, закрыла лицо фартуком и, смеясь, выбежала из горницы.
– Странно… смешного мало, – обиженно сказал Коля Курин. – Разорвут, сожрут…
– Да полно, – смеялась мельничиха. – Что в тебе им есть? Худой – кости да очки. И неслыханно дело, чтоб тут человека съели. А волки у нас кругом. Вот с вечера выть зачнут – таку скуку нагонят. В городах-то нету этого, у вас… Там весело…
«Ну, – подумал я, – у нас волки-то есть пострашнее…»
Утренним осенним солнцем освещена мельница. Бежит, блестя по колесам, синяя вода. А за ней… река. Берега – в заросли серой опавшей ольхи. Темными пятнами спускаются по песчаному обрыву огромные ели. Всё опрокинулось в тихой воде. Какая красота! Я тороплюсь наносить на холст красками эти формы и цвета.
Сзади меня стоят помольцы и смотрят, как я пишу. Один держит дугу и говорит мне, смеясь:
– Сдел милость… Э, у тебя лазорева краска, эво-та, хороша… – показал он на палитру. – Намалюй мне цветочки – это место на дуге. Зимой поедешь, поглядишь – веселей будет…
Английские рябчики
Серый осенний день. На деревянном мосту через речку сижу я с приятелем своим, рыболовом Василием Княжевым. Ловим мы на удочку ельцов. Небольшая елец-рыбка – серебряная, вершков в пять. Видно, как поверху быстрой речки плывут наши поплавки. Пропадет поплавок, дернем, ну и попал елец.
Раннее утро. Много мы наловили ельцов. Послезавтра – Покров день, ко мне в деревенский дом приедут приятели-охотники. Василий говорит:
– Ельцы хороши. Я из них копчушки приготовлю, коптить их надоть. Я знаю, видал, как их в Москве коптил Бураков. И вот хороши копченые ельцы! Скусны, язык проглотишь! Их в торговле нету, на рыбу эту не глядят, за рыбу не считают, не знают… а скусны.
Беспрестанно попадаются ельцы, уж мы их поймали сотню.
По берегу речки идет песчаная осыпь, по ней еловый лесок. Кой-где желтые осенние березки. Тихо. Высоко над нами раздается гортанный звук «курлы-курлы»: летят журавли. Хорошо на речке… задумывается душа.
В саду у меня, близ дома, у больших сосен, идет густой дым. Вижу, около сидит на корточках Василий. Когда я подошел к нему, вижу – Василий подкладывает в тепленку сухие осиновые поленца и сучья. Сбоку из кирпичей сложено что-то вроде печурки. Там висят на проволоке ельцы. Глаза Василия слезятся от дыма. Вытирая их рукавом, он говорит мне:
– Их вот на осиннике коптить надоть, хороши будут. Ишь, рассол из них течет. Долго коптить надо, умеючи.
У меня краски масляные из Лондона, фабрики «Виндзор-Ньютон». Картонные коробки в деревянном ящике, на нем ярлыки. Вот этот ящик как раз пригодится для копченых ельцов. Сбоку пишу крупно черной краской английскими буквами: «мымра». Ровно укладываем мы с Василием копченых ельцов полный ящик и крышку забиваем гвоздями. Приедут гости – угостим их «английскими копчушками»…
Пришел ко мне охотник Герасим Дементьевич – сосед, принес пару белых куропаток и три кряковых утки – на праздник, значит. Я его и прошу:
– Вот что, Герасим, будь друг, знаешь грачей? Их по лугу у мохового болота, где полдни, – стаи летают. Настреляй, пожалуйста.
Герасим смотрит на меня и смеется.
– Чего это, – говорит, – куда их? Подушку, что ли, пером набить хочешь? Так от кур-то перо лучше.
– Нет, – говорю, – набей, пожалуйста, десяток.
– Чего это, Лисеич, заряда жалко – на что тратить… Давай тады твое ружье, сейчас настреляю.
– Василий, – говорю я Княжеву, – вот что: Герасим настреляет грачей, надо их будет ощипать, только чтоб тетка Афросинья не видала, а то откажется жарить. Головки у них отрежь и ноги тоже. Скажешь ей, что это дичь – чирки ну или вроде.
Василий смотрит на меня с удивлением, проводит пальцем под носом и смеется, шипя, вроде как гири у часов поднимает.
– Это чего? – говорит. – Неужто вы гостей ими кормить хотите?
Жареных грачей кладем в банку, туда эстрагон, маленькие огурчики, разводим брусничное варенье и заливаем. На банку наклеиваем ярлык с английских красок: «Италиен-Ринг-Ализарин». Сбоку ярлык. Пишу: «Альбион, рябчик».
В бутылки белого крымского вина кладем смородинное варенье, вишневое, малиновое, варим в вине еловые зеленые шишки, перецеживаем, наливаем в светлые бутылки. Получаются разного цвета вина. Коньяк с водой, гонобобель, анис, клюква, сахар – все вина выходят, все заграничные… Из спирта и жженого сахара выходит ром. Разноцветные бутылки, ярлыки от красок английских наклеиваем: «Пурпур мадер», «Роз мадер»… разные такие мадеры из Англии пришли…
Тетушка Афросинья поглядывает на наши приготовленья и немножко сердится, покачивая головой. Василий и Герасим пробуют вина и говорят: «Вот бы еще сюда медку подложить, ну и наливки выйдут». Бутылки запечатываем сургучом.
Мелко изрубленная капуста с брусникой и луком в банке как-то особенно выглядит – заманчиво. Эффектен белый ярлык с медалью с бутылки воды «Гуниади Янос». К приезду гостей, друзей-охотников, всё было с вечера расставлено на столе в деревенской большой комнате, моей мастерской.
Утром рано моросил осенний мелкий дождичек. Приехали мои приятели на охоту. У всех дождевые пальто, в высоких сапогах, ружья в чехлах. С ними две гончие. Я боялся этих гончих. «Ручного зайца моего разорвут», – думал. Нет, они и внимания на него не обращают: домашний. Приехали: Караулов, Павел Сучков, гофмейстер, Василий Сергеевич, Коля Курин и Юрий Сергеевич Сахновский. На одном столе английские кушанья, на другом русские – чай.
Английские вина произвели впечатление.
– Кто живет умно, так это Константин, – сказал композитор Юрий и пристально посмотрел на бутылки.
Приятели умывались с дороги, и видно было, что рады, что приехали ко мне в деревню.
– Скажи, что это за странные названия на бутылках? – спрашивает меня гофмейстер. – Английские ярлычки… Что это? Откуда?
– Всё из Лондона, – говорю я. – Приятель мой прислал, Беренс.
– Как? Николай Беренс? – удивился Павел Александрович. – Я его третьего дня в клубе видел.
– Нет, это другой – Эдуард Беренс… – вру я.
– Сейчас половина восьмого, я думаю, не стоит ложиться спать, – советует гофмейстер. – Надо чаю выпить.
– Сейчас подадут, – говорю я. – Ну и не мешает с дороги закусить вам. В Англии всегда с утра пьют кофе, чай, подают жареную ветчину – закусочки такие.
Надев пенсне и высоко подняв брови, Павел Сучков рассматривает бутылки с ярлыками, берет их в руки и, осмотрев, поет: