Константин Коровин – То было давно… (страница 33)
– Константин Алексеевич!
– Да неужели? В такую ночь!.. Как это вы?
– Сейчас, – доносится со двора.
Мы дожидаемся. Слышно, подходит человек, отворяет засов и, хрипло смеясь, говорит:
– Вот вы. Эка что, Ярлычева-то нету, в город уехал.
Отворяются ворота, Батранов въезжает. Иду в крыльцо. Собака прыгает, ласкается.
– Шарик, – говорю, – здравствуй, Шарик.
Собака, узнав, сует мне в руку холодный нос.
Накинув шубейку, встречает сестра лесничего, Маша. В доме тепло.
– Заплутали, значит? – говорит Маша. – А на праздник вспоминали вас, братец писать хотел вам: «Приезжайте, волки к воротам подходили». Самовар поставим, озябли, поди.
Маша и мать ее, Дарья Петровна, хлопотали, ставили на стол варенье, пирог, маковые лепешки, ветчину, водочку в бутылке, чтоб погреться. Маша наливала чай.
Я заметил, что Маша изменилась. Лицо у нее стало бледное, грустные глаза.
Маша вышла в коридор за сливками.
– Вот, – сказала мне Дарья Петровна, мать Маши, – помните студента, – замуж Маша вышла, помните? Вот вернулась к нам…
– Что так? – спросил я.
– Нехорошо… – ответила мать, – краснобай, пустой человек. Маша намучилась и ушла.
Я взглянул на Машу, когда она вернулась. В лице ее была печаль, какие-то будни.
После чая возчик Батранов пошел спать в кухню.
Маша принесла простыню на сено, принесла подушки, и я лег в большой горнице на полу. Устал и заснул.
Ночью слышу голос Маши:
– Встаньте, поглядите в окно – волки…
Я вскочил с постели. Маша наклонилась и, заставив меня наклониться, повлекла меня к окну. На фоне синего снега у ворот, снаружи, сквозь мерзлые окна я увидел – двигались, как тени, мрачные, горбатые силуэты волков. Их было два. Блеснули внутренним блеском глаза и потухли.
При мутном свете зеленой лампады грустное молодое лицо Маши, с полуоткрытым ртом, казалось мертвенно-бледным.
– Вон еще… – шепчет Маша.
– Маша, я выстрелю в них с чердака.
– Как хотите, – сказала она. И прибавила: – Нет, не надо, с ними мне веселей…
Маша пристально смотрела на меня.
– Маша, – начал я и осекся.
– Ну да, ушла я от мужа, помните, при вас он приезжал в запрошлый год? Мы под венец в город уехали, помните?
– Что же, Маша, случилось? Вы такая веселая были.
– Да вот, не стерпела. Много у него в городе знакомых. Он всё по гостям, и к нам гости. Он разговорчивый такой. Вижу я, что со всеми там, разными знакомыми барыньками-курсистками, заговаривается, и на всех у него глаза горят, вот как у волков! Каждую ночь из гостей поздно приходит, вином пахнет. Со мной ни слова. Я говорю ему: «Петя, ну скажи мне что-нибудь. Чего ты молчишь?..» Он говорит: «Ты моя лесная женщина, ундина. Я тебя люблю иной любовью, природой своей, вольной страстью. Ты не поймешь этого. Я люблю – от тебя пахнет лесом. Но есть другое, есть идейные женщины, они – город. Я не могу жить в лесу, я человек свободы».
И стало мне ясно, и удивилась я себе: что это со мной случилось? Когда он раздевается около, глядит в очки – рот у него большой и плоский, высокие плечи, с которых он снимает помочи, уверенность какая-то в лице… Ложась ко мне, улыбаясь, громко говорит: «Ну, здравствуй, мой лес». И до того мне делалось противно, что я спросила себя внутри: кто этот человек, что-то он? И не дурак ли? Когда он ест, какая-то уверенность всегда, какая-то снисходительность ко мне – я не могла есть с ним. Мне хотелось не раз ударить его. Но я сдерживала себя… – Маша наклонила голову и вдруг, подняв лицо, обняла меня за шею и сказала у самого моего лица, заплакав: – Поцелуйте меня, Константин Алексеевич, как хотите… немножко будет лучше… Только не жалейте меня…
И матовые губы Маши прикоснулись к моей щеке.
– Что ты, Маша?.. – спросил я, удивленный.
– Любовь не волчья, другая любовь, которая давно была во мне здесь, в лесу, в этом лесу… – прошептала Маша.
На мерзлых окнах в кристаллах узоров отразился начинающийся рассвет.
– Маша, – сказал я, – постойте здесь, у окна, я сейчас достану краски, холст, напишу вас с окном морозным, может быть, тени волков в эту предрассветную темноту.
Маша молча кивнула головой. Я быстро старался брать краски в мутной комнате, схватить настроение этого куска жизни.
Вскоре подъехала к воротам лошадь.
– Братец приехал, – сказала Маша. – И, накинув шубейку, выбежала в сени.
– Лисеич! Вот рад! – сказал, входя, лесничий. – Батюшки, чего это, ты Машу написал? А я письмо послать хотел – волки опять подходят к дому, Шарика им достать охота, а он умный, не дается.
«Ушла ночь», – подумал я.
Мать и Маша опять хлопотали, самовар на столе, просфоры из города. Умываюсь ледяной водой, валенки подает мне Батранов.
Осветился лес, ушла ночь, и с ней Маша, в таинственную сказку…
Батранов поит лошадь, к лесничему пришли мужики. Он деловито дает им билеты на порубку в лесу, считает деньги. Всё другое – дневное. А Маша разливает чай – тоже другая.
Уезжая, прощаясь, я видел ласковые глаза Маши. Она вышла за ворота провожать меня. Я уезжал от чего-то близкого, родного…
В чужом городе вспоминаю лес в инее мороза, тени волков, помертвевшее милое лицо… Маша!.. какой прекрасной и таинственной небылью-сказкой живешь ты в памяти моей!..
Звериные тайны
Как-то давно летом в Москве ко мне пришел мой знакомый, Бартельс, охотник-рыболов, и позвал меня ловить рыбу на удочку-спиннинг и для того поехать с ним в Фаустово, недалеко от Москвы, на Москва-реку, где была большая плотина.
Среди больших полей широкая Москва-река в запруде синела в прекрасный солнечный день. Через плотину с шумом падала вода. Внизу река несла от плотины свои воды. Над поверхностью нижнего омута плескалась большая рыба. Это был тересняк. Он еще звался «ерех», «белизна», «конь». Эта большая рыба, наподобие судака или даже лосося, была со светлой серебряной чешуей и на спине имела большое перо. Она не очень ценилась, ее коптили, продавая за сига. Дешевая рыба.
Хорошо пахнет водой, лугами, сеном. Я приготовил снасть и вижу, как на широкой поверхности реки всплеснула большая рыба, распуская по воде круги.
– Это шереспёр играет, – сказал мне Бартельс.
Приятно сидеть на плотине; под ногами падает вода. Берег – песчаная отмель, и на нем небольшие, изящные белые чайки. Поднимаются над водой, останавливаются в воздухе, протяжно покрикивая, потом спускаются к самой воде так грациозно и легко. Маленькая чайка тихо летит над поверхностью реки…
Загляделся я на чайку и вижу: под ней, в воде, у самой поверхности, плывет большая рыбина. Эта рыбина вдруг сразу извернулась и ударила по воде, а чайка тут же поймала в воде маленькую рыбку и улетела на песок.
С берега, смотрю, поднимается другая чайка, тоже высоко взлетает и смотрит вниз на воду. А под водой я опять увидел большую рыбу, которая плыла за ней. «Что же это такое? – подумал я. – Чайка осматривает воду, видит мелкую рыбу, опускается на воду, ищет шереспёра и ведет его, чтобы он ударом по воде приглушил мелкую рыбешку: выходит, вместе охотятся…»
Я гостил в доме своего друга и профессора, прекрасного художника Василия Дмитриевича Поленова.
Мы часто гуляли с ним по берегу Оки, которая текла внизу его дома. Я как-то заметил на берегу этих чаек и рассказал ему о своем наблюдении на плотине, в Фаустове.
На другой день я взял удочку-спиннинг и блесны и пошел с Поленовым туда, где накануне сидели чайки. Я закинул спиннинг и поймал шереспёра. Крупная рыба билась на удочке, я вытащил ее на песок. Маленькие чайки летали надо мной, отчаянно крича, в волнении: я поймал их приятеля-охотника. Они просто плакали, подлетая близко ко мне. Я освободил рот шереспёра от крючка и пустил его в реку обратно. Чайки успокоились. А когда, через час, я поймал там на блесну щуку, чайки не обратили на это никакого внимания.
В Москве на Трубной площади, где по воскресеньям был базар, шла торговля охотничьими принадлежностями, ружьями, птицами, голубями. Крестьянин предложил мне однажды купить гончую собаку. Собака была красивая, большая. А другой продавец держал на руках непородистую уродливую таксу с кривыми лапками.
– Купи, барин, собаку, – сказал он, – она зайца гонит.
– Как – зайца гонит? – удивился я.
Маленькая такса жалостно смотрела на меня карими глазками. Я купил и таксу, привез их к себе в деревню. Они как-то сразу привыкли ко мне. Я собачий человек, а собаки чувствуют, кто их любит.
В деревне у меня хорошо. Мой охотник, пойнтер Феб, не обратил на новых собак особого внимания, но деревенская собака, дворняга Шарик, у которого хвост был завернут невероятным крючком, веселый, сразу подружился и с таксой, и с гончей – ее звали Бурмистр.
Шарик – собака невозможная: целую ночь на месяц лает, не дает спать. Ничего не поделаешь: выпустил я ночью Бурмистра и таксу – Шарик замолчал.
А утром Дедушка – сторож моего дома – говорит мне: