Константин Коровин – То было давно… (страница 28)

– Какой вздор, – сказал гофмейстер.

– Нет, уж это верно, – засмеялся Герасим.

– Никогда не слыхал. Тогда бы эти кусты все вырубили. Наконец, я бы где-нибудь об этом прочел – писали бы.

– Ведь у нас все ребятишки знают. Никто не съест.

– Чушь, – сказал Павел Александрович. Сорвал ягоду, стал есть при всех и плюнул. – Какая гадость. – Оттого не едят, что противно. Ну вот, – продолжал он, – первое октября, Покров. Да-с. Всё изволило улететь – дупеля, бекасы, турухтан, вальдшнепы, утки. Болота пустые. На что же охотиться у тебя? – смотря на меня, говорит как бы с упреком.

– Утки-то еще есть, – сказал Герасим, – только трудно взять. Они скучились сторожкой, не подпустят. Ежели только на перелете вечером…

– Что ж ты, Павел, смотришь? Вытаращил глаза на меня, будто я виноват, что дичь улетела и охотиться не на что. А осталось мало – белые и серые куропатки, тетерева, глухари, зайцы, лисицы, волки, лоси, выдры, росомахи, выхухоль, бобры, куницы, барсуки, турицы рогатые, медведицы косматые, олени благородные и неблагородные, кабаны, вепри…

– Ну постой, постой, что за вздор всегда ты мелешь! – рассердился гофмейстер.

– Нисколько не вздор, – говорю.

– Это какие же, позвольте вас спросить, турицы рогатые? – прищурившись, спросил меня Василий Сергеевич.

– Вот спроси у Герасима.

– Турицей лось зовется, – сказал Герасим. – А вот я видал – молодым был – в Полесье, далече отсюда, за Переславским озером, двух диких коз. Редко увидать можно, а есть. А под Ивановом бобры были. Мне отец сказывал. Извели. Они ведь в гнездах жили над водой. Там и не пройдешь. Болотино такое Берендеево. Туда никто и не ходит. А ежели кто пойдет, то не вернется… А если б вепрей не было, то не называлось бы Вепрево озеро. Так и зовется – Вепрь.

– Ну что… – говорю я Павлу, – слышал? Будь ты настоящий охотник, ты бы нашел, а то тебе бы всё вот дупельков около дома в болоте стрелять.

– Какой вздор! – сказал гофмейстер.

И мы из сада возвратились домой.

В большой комнате деревенского дома на столе шумел самовар. Тетенька Афросинья приготовила пирожки, оладьи, грузди, маринованные грибки, жареного тетерева, гуся с капустой – для гостей.

За чаем приятели были в раздумье – куда идти на охоту?

– Да ведь вот под Остеевом, – сказал Герасим, – медведина пудов на восемнадцать ходит. Третьего дня мельник Никон Осипов на телеге в Заозерье ехал с Санькой, с внуком своим, видели они – краем леса шел. Остановился вдали и смотрит на них. Вот испугались да стали безменом об колесо стучать – он на случай с собой железный безмен берет, – а медведь поглядел да в лес и ушел. А я, говорит, домой-то гоню лошадь, да про себя всё «Господи, Владыко живота моего» твержу. Нать-ко, ведь восемнадцать пудов медведина.

– А что, вы его вешали, что ли? – сказал сердито Василий Сергеевич.

– Вешали… ведь это видать.

– Какой вздор! – сказал гофмейстер.

– Почему же это ты нам ничего не написал, – сказал Павел Александрович, – я бы взял штуцер и разрывные пули.

– Я хотел, – говорю я, – но, согласитесь, такой чертила этот медведь. Во-первых, обязательно сожрет моего друга Василия Сергеевича, его высокопревосходительство, а в тебе все кости переломает – не бери штуцера.

– Какой вздор этот Константин всегда несет. Уши вянут…

– Позвольте вас спросить, почему это он непременно меня сожрет?

– Как – почему? Потому, что ты самый опасный, самый храбрый и роста большого. Он по себе и выбирает. Обязательно тебя сожрет… – говорил я приятелю Васе.

– Ну, довольно, – сказал гофмейстер. – Шутки в сторону. Прекрасный серый денек, что же мы предпримем?

– Ну, что скажешь, Герасим? – спрашиваю.

– Чего ж? Чучелов расставили за моховым болотом, к горке в лесу, а я тетеревей погоню. С утра бы лучше. Ну и теперь можно. Зимой табуны большие, а теперь еще не скучились.

В лесу, у горки, Герасим вырубил длинные деревца, осинник, обрубил ветки, надел на верхний конец шеста чучело тетерки и поставил рядом с сосенкой. Вышло так, что тетерев как будто сидит на верхушке сосны. Потом подальше поставил другой шест с чучелом тетерки, потом третий, четвертый и к каждой сосенке, где были шесты, поставил нас по очереди. Надев большие рукавицы, сказал:

– Теперь я уйду и погоню на вас, а вы глядите в оба. Полетят ведь на вас. Ловчитесь не пропуделять, а то он прямо сядет к чучеле на сосну.

Мы стояли и посматривали. Вдали, на горе, послышалось, как Герасим хлопал рукавицами и посвистывал. Надо мной пролетел тетерев.

Вдруг невдалеке раздался выстрел: раз, два, потом дальше еще. Всё смолкло.

Послышались шаги Герасима. Подходя ко мне, он крикнул:

– Ну, видали?! Хорошо погнал? Только табун мал. Всего десяток.

– Ау! – кричали охотники.

Мы пошли с Герасимом. Павел Александрович держал за ноги убитого черныша.

– Какой вздор! – сказал гофмейстер, когда мы подошли. – Представьте, какая гадость. Прилетел и сел рядом с чучелом. Сидит наверху. Я отошел от сосны и стреляю, но какой из них чучело – неизвестно. Он улетает, а чучело вот тут лежит…

Действительно, у сосны лежало чучело тетерки, и из него высыпались опилки.

– Надо же как-нибудь отмечать, выкрасить хвост белым или что-нибудь… Нельзя же так.

– Это не шутки, – негодовал гофмейстер. – Вот и на току то же вышло – чучело, нужно метить. Согласитесь, не различишь, кто чучело, кто нет…

– А где же Василий Сергеевич? – спросили охотники.

– Василий Сергеевич! – кричали мы.

Никакого ответа. Пошли, где он стоял, его не было. Чучело валялось на земле, около лежал большой шест. «Что такое», – думали мы и опять кричали. Никакого ответа.

Пошли домой. Выходя из-под горки на тропинку, около мохового болота, увидали далеко Василия Сергеевича, бегущего по дороге к дому.

– Постой, постой! – кричали мы.

Он всё бежал, потом остановился, увидев нас. Когда мы подошли, лицо у него было красное, желтые глаза смотрели в испуге. Рот дудкой. Посмотрев на меня, сказал:

– Благодарю вас покорно. Меня-то с краю поставили. Когда вы изволили стрелять, так слева от меня, к моховому болоту, как зарычит, да по болоту чисто лошадь, а мне не видно… Это, знаете ли, голубчик из Остеева был.

– Да что ты, Вася, – говорю я. – Это лошадь была… Тут же нет медведей.

– Кто знает, – сказал Герасим, – может, лось. Пора осенняя. Лось к болоту держится.

– Нет, не лось, потому что он сопел-то как.

– Как это на тебя, Вася, всё обрушивается… – Герасим, – говорю я тихонько, когда мы пошли по дороге, – скажи, что это медведь остеевский, все-таки интересней охотникам.

– Это верно, – сказал Герасим.

Когда вернулись домой, на столе опять кипел самовар, трещал хворост в камине.

Черныша Павла Александровича обнюхала собака Феб, вертя хвостом, а Герасим сказал:

– Пугать тебя неохота, Василий Сергеевич, – а я слыхал маленько, как по болоту-то он махал. А ежели бы не стреляли, кто знает, может, он тебя бы и заел.

Василий Сергеевич пристально смотрел на Герасима и сказал:

– Благодарю вас. Вы теперь меня с краю не поставите, и на такую дурацкую охоту я не пойду. Это уж дудки. Не угодно ли. Конечно, он везде шляется.

– А кто его знает? – сказал Герасим. – Может, это другой.

Друзья мои, охотники, решили, и гофмейстер сказал, чтобы не было этого всякого вздора. Мы к вечеру пойдем на болото на перелет уток.

– Только я прошу взять какие-нибудь доски, так как я не желаю стоять по колена в воде.

– Чего ж, – сказал Герасим, – это можно. Я вам, ваше высокопревосходительство, бочку прикачу. Из бочки-то вам будет сподручнее, и уткам вас не видать будет.

– Вот это прекрасно, – сказал гофмейстер.

Я видел, как Герасим под горку к болоту катил бочку. С горы она катилась сама и хлопнулась в воду болота. Бочка была большая и широкая, и Герасим стоял в ней с гофмейстером.

Охота была удачна, настреляли уток, и генерал записал в свой охотничий дневник: