Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 6)

Подрастала и младшая Елизавета. Стали объявляться женихи. Дошло до засылки сватов. Но отец, дед Петр, был упрям: «Отдам только за товарищева сына!» Привезли на смотрины и этого жениха. Скромный и застенчивый кудрявый паренек на вид был вполне пригляден. Но 17-летней девчонке выходить за 8 верст от дома было страшно, она плакала. Отец урезонивал: «Ты ничего не понимаешь. Там земля — чернозем». Скоро сказка сказывается, да и скоро дело делается. Молодых обвенчали, и стали они жить в общем доме. Но поначалу они еще дичились и даже боялись друг друга. Хозяйство в семье Комаровых велось как-то безалаберно. И земля была, и лошадь, и другая скотина, а особого достатка не замечалось. Несладко пришлось молодой жене в новой семье. Свекровь только управлялась со стряпней и по дому. Остальные были мужики: свекор, дед Михаил, мой отец, его братья Володька с Васяткой и приемный племянник Сережка. В поле женской работницей оказалась одна молодая. А по ночам еще нужно было прясть или ткать, да и куча другой работы, которую в деревне не переделать, особенно если на тебе поедут. Свекровь была не злая и даже в чем-то снохе мирволила, чего мать не могла сказать о свекре. Правда, когда родился я, то, по словам матери, уважения заметно прибавилось.

Отцу тоже доставалось. Еще до женитьбы он был чуть ли не основной, а, главное, безотказный и старательный работник. Для строительства нового дома взамен вконец обветшавшего (что был за дом — не знаю, до меня эта хибара не сохранилась) он был послан добывать кирпич из какого-то строения под заводом (выкупленного или заброшенного?). Весь в известке, с запекшимися губами он заходил по уговору в Сосновку, ближнюю к заводу деревню, к уже замужней сестре Кате пообедать. Ее муж Степан Епифанов был скуповат, и отец всегда терзался мыслью: дадут поесть или нет. Как он сам мне сказал однажды: «Я думал там подохну». Его же, 15- или 16-летнего подростка, отец поставил на сенокосе в один ряд с мужиками, да еще с тупой косой. Косьба проводилась сообща. Душ 30, а, может, и 40 мужиков становились в ряд и шли косой шеренгой друг за другом. Отстать было нельзя. Дед Аниска (это при мне он был дед, а тогда еще дедом не был) заметил изнурение парнишки. Взял его косу, посмотрел и приказал: «Иди домой. После обеда не приходи, придешь завтра». С хорошо отбитой налаженной косой отец выстоял в рядах взрослых и опытных косцов. После от матери я слышал язвительное замечание: «У Аниски была дочь, и он очень хотел заполучить Ваньку, будущего отца моего, в зятья».

Был и такой эпизод. Группа молодых парней во главе с каким-то агитатором-организатором пошла в Кораблино вступать в комсомол. Там был и мой отец. Всполошенная мать его догнала их уже у большака и начала охаживать отца палкой: «Ванькя! Куда ты? Безбожники! Пропадешь!» Отец вынужден был вернуться. Почему-то у дома в это время оказался поп. Он похвалил правоверную Пелагею Осиповну и даже погладил ее по голове. Так и не состоялось отцово комсомольство.

Мать считала себя богатой невестой, гордилась этим, что называется, задавалась и всегда считала своего нареченного нищим. Действительно, у нее было во что одеться. Я еще помню какие-то ее форсистые ботинки с высокой шнуровкой, красивую кашемировую шаль. У нее была швейная машинка с ножным приводом, тогда в любом доме редкость. А у отца даже сколько-нибудь приличного костюмчика не было. Она его спрашивала:

— В чем же ты, будучи в ребятах, ходил на гулянье?

— А я почти и не ходил, — отвечал отец.

Всю жизнь мать помнила обиду, что на венчание он не подарил ей «уваль» (вуаль). Мои попытки убедить ее в том, что он не был самостоятельным в доме и взять эту самую «уваль» ему было неоткуда, она отвергала. Но тесть его уважал. Зять много перенял у него по мелкому мастерству, например сделать соху, в чем отец его, дед Михаил, был не силен. А теща души в нем не чаяла. И когда отец говорил, что теща его любила, то мать, обычно всегда резко противоречившая чуть ли не по любому поводу, в этом случае соглашалась: «Ага!» Бывало, как приедем в гости — прямо и не знала, куда его посадить. Парадоксальным образом она так же явственно не любила второго зятя Алексея, мужа своей родной дочери Маши. А был он, не в пример моему отцу, человеком образованным и работал агрономом в разных МТС района.

События в единоличной жизни я почти не помню. Однажды мужики, отец и дяди, Володя и Васятка, ехали с поля и я восседал верхом на лошади с дядей Васей 1915 года рождения. Рядом резвился жеребенок от нашей кобылы Тамарки. Я изо всех сил требовал посадить меня на жеребенка. Уж больно красив он был. Наконец мои крики возымели действие и меня посадили. Конечно, этот жеребенок тут же сбросил меня. Этот жеребенок не мог благосклонно сносить моих приставаний. Однажды под вечер мать доила корову. Оглянулась, а я тяну жеребенка за хвост. Жеребенок не стерпел такой фамильярности и подкинул меня задком навзничь. Близкая к обмороку мать в ужасе полетела в другую сторону. Помню некоторые поездки в Чернаво. Тогда был обычай съезжаться к родным в гости на престольные праздники. У нас в Кипчакове престол был на Николу Зимнего (около 19-21 декабря), в Чернаво — на Скорбящую (около 5 ноября). Но приезжали мы еще и на Красную Горку, в мае. Мужики катали яйца с горки в виде наклонного лоточка. При этом они острили, подначивали друг друга, развлекались. Моим кумиром был старший меня на 2 года двоюродный брат Толя. Иногда местные мальчишки окружали меня и дразнили обидным словом Мосол. Выходил Толя и наводил порядок. Младшая Рая тоже льнула к нам, но я как настоящий мужик с презрением отвергал приставания какой-то нелепой девчонки.

Иногда взрослые ездили в Кораблино на базар. А мы, детвора, с нетерпением ожидали их возвращения в предвкушении гостинцев. Однажды я дождался особенно дорогого гостинца — ружья. Ружье стреляло метра на 2-3 деревянной пробкой — полная имитация убойности. В одной из поездок в Чернаво мы проезжали мост через нашу реку. У моста под кустами копошились утки. Конечно, утки были домашние, но тут все закричали: «Костя! Утки, утки!» Впопыхах я не сразу мог найти завалявшееся на возу ружье, а когда отыскал — поздно, проехали. В досаде я жутко сожалел. Найди я ружье вовремя — уткам из моих рук живыми бы не уйти.

Коллективизация обозначилась каким-то брожением. Приходили знакомые и незнакомые люди, обходили дворы. У деда Комарова, видимо, не было особых возражений против предлагаемого колхозного рая. Он с гордостью показывал свое хозяйство, хвалился. Обсуждалось, что пойдет в общее хозяйство, в колхоз, что останется в личном хозяйстве. Строились разные планы, вероятно, и заумные. В колхозе Комаровы оказались в числе первых. Помню, у нас в Кипчакове таких было большинство. Не так воспринял колхоз дед Петр. Он активно выступал на собраниях, доказывая невозможность организации общего хозяйства с такими разными работниками. Справный хозяин, он не мог вообразить себе, что все будут трудиться одинаково прилежно: «Да если я увижу, что на моей лошади Яграшка поехал, я ему лучше голову отрублю. Он же моментально ей холку собьет или еще как испортит». Тогдашний крестьянин не мог отрешиться от мысли, что переданная в колхоз лошадь перестает быть его собственностью. Приезжал из Ряжска сын, дядя Петя, уговаривал его не противиться неизбежному. Мать моя рассказывала, как он в риге у веялки становился перед отцом на колени и умолял его хотя бы пожалеть детей. Ведь твое упрямство потом и на твоих детях отразится.

Ни просьбы, ни уговоры на деда Петра не подействовали. Он был объявлен кулаком и препровожден в Ряжск в тюрьму. Главным основанием обвинения его в кулачестве послужила общественная молотилка. Молотилка эта представляла собой барабан, который крутился конским приводом из четырех лошадей через систему шестерней. Управлять этой «системой», периодически смазывать механизм и ремонтировать мог только дед. Мир сообща предложил ему владеть машиной и беспрепятственно предоставлять ее своим сельчанам для молотьбы. Правильно подавать развязанные снопы в барабан опять же мог только дед. Насколько я знаю, никакая плата за это не взималась. Тем не менее он был признан собственником этой молотилки и, следовательно, эксплуататором. При желании притянуть за уши можно было что угодно. Из тюрьмы он был сослан в Казахстан под Акмолинск. Удивительно, но дом его никто не тронул, хотя они его и покинули, переселившись в дом дяди Сани, к этому времени свободный. А свой покинутый дом стоял пустым, и они беспрепятственно вселились в него уже после войны. В то же время дом другого «кулака» Бычкова был конфискован. По-теперешнему невзрачная однокомнатная хибара была превращена в некий клуб. Мать всегда мимоходом показывала мне с иронией «дом кулака».

В Кипчакове жизнь шла своим чередом. Отцу с матерью с двумя подрастающими сыновьями давно пора было выделиться и зажить собственным домом. Но для этого нужен был именно собственный дом. Работа по его постройке началась еще до коллективизации. Для этого нужно было изготовить нужное количество кирпича. Мастерская находилась близ села по правому борту оврага Ковыльня. Там добывалась глина, с речки подвозилась вода, и начинался замес. Замес проводился собственными ногами, иногда по этому месиву гоняли кругами лошадь. Замешанная глина накладывалась в станок, деревянный ящик с перегородками по форме четырех кирпичей, ящик опрокидывался, и сформованные бруски ставились на ребро для просушки. Высушенный кирпич-сырец обжигался в специальной яме, устроенной тут же в высоком борту оврага. В этой яме сырец выкладывался определенным порядком с топкой у основания, и начиналась топка, т.е. сам обжиг. Вот тут для трудяг наступала лафа. Сиди себе, подбрасывай дровишки, да покуривай. Правда, дрова-то тоже к этому времени надо было заготовить. Здесь же в овраге добывался и обжигался на известь известняковый камень. Сказать, что это была тяжелая работа, значит, ничего не сказать. Все полевые и любые другие хозяйственные работы никем не отменялись.