Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 57)

— Старшина Ветлугин Иван Николаевич! Будем знакомы — Батя!

Кешка аж обмер. Враз все смешалось в голове. Он уставился на них глазами, полными немого удивления и растерянности.

— Как вы сказали? Может, я ослышался? — сердито спросил он.

— Не ослышались, так и было сказано: Батя! — ответил старшина и, тихо посмеиваясь, поправил усы. — А это, — указал он на своего не очень видного спутника, — сержант Липат. Так что извиняй, пожалуйста, может, что и не так... Не знали, с кем дело имели.

— Что же такое происходит?! Да вы объясните, в чем дело?..

— А вот объяснять, дорогой товарищ Горбыль, то бишь Иннокентий, — извиняюсь, — начал Липат. — Объяснять, пожалуй, нечего. Все само собой объяснилось. Оказывается, делали мы одно общее дело. А вот уж как сложилось оно, это наше дело, тут я вынужден извиниться еще раз. Объяснить его может тебе только наш уважаемый товарищ майор. Полномочиями такими, увы, нас наделить воздержались.

— Я тоже, пожалуй, не смогу ничего добавить, — вмешался Батя. — Вот разве что выполнить поручение Василия Андреевича Дубровина — это с полным моим удовольствием. Он не смог прийти с нами — занят шибко, дела...

Липат развязал узел и, подмигнув Кешке, положил на стол перед ним пару нового солдатского обмундирования с полевыми погонами, кирзовые сапоги и пару портянок.

— Милости прошу, принимайте, товарищ Иннокентий. Отныне ты есть строевой солдат наших Вооруженных Сил. А товарищ майор поручил персонально мне, боевому каптенармусу, вручить тебе это почетное и даже, пожалуй, святое облачение воина. Почему святое? Да потому, что нас и в братскую могилу кладут в нем. Принимай.

Кешка не знал, что надо говорить в подобных случаях, так же, как не знал он, что надо было сказать, когда ему вручали медаль. Ему все еще не верилось, он все еще не отошел от того шокового состояния, в какое ввергла его эта совершенно неожиданная встреча. И почему не кто-нибудь, а вчерашний супротивник пришел сегодня к нему, да еще с таким важным поручением, какое нельзя доверить случайному человеку?

Он помялся, проворчал что-то и осторожно, как какую-нибудь хрупкую вещь, взял в руки тщательно проглаженное солдатское обмундирование и приложился к нему губами.

— Вот это по гвардейскому закону! — воскликнул Липат.

— Спасибо, товарищ, — прошептал Кешка, все еще волнуясь.

— Майор сказал, что все объяснит тебе сам, когда ты окончательно поправишься, — пояснил Батя. — А мы сегодня с ночным эшелоном уже отбываем к месту службы. На фронт. Так что, — тяжело вздохнул Батя, — увидимся еще разок или нет — это уж как судьбе будет угодно.

Они обнялись крепко-крепко, пошлепали по спинам друг друга. И тут Батя сказал еще несколько слов:

— Учти: майор, кажется, серьезно думает вернуться на свою родную заставу. Вся западная граница уже очищена от противника. Может, и ты туда определишься? Времени для того, чтобы обдумать, у тебя в полном достатке. А поучиться у нашего майора есть чему.

Они пожали друг другу руки и расстались теперь уже навсегда.

Одна беда не беда

Кешка никогда даже в уме не держал, что его жизнь в одно прекрасное время может вдруг стать такой непривычно сложной, так круто заплетенной, что и разобраться в этом у него не хватит ни ума, ни силы.

После встречи с Батей и Липатом он долго не мог прийти в себя: поверить, что такая встреча дело обычное и она действительно состоялась, или же все это кем-то придумано и разыграно, как на сцене? Но когда взгляд его останавливался на солдатском обмундировании, которое аккуратно лежало на его тумбочке, еще не развернутое, не примерянное, на кирзовые сапоги возле койки, — он уже не мог больше сомневаться, а тем более сдержать радости. Он смеялся как блаженный. И наверно, потому сапер Егорыч с душевным испугом поглядывал на Кешку и думал, уж не свихнулся ли парень. Хотя в его положении могло случиться всякое: болезнь благополучно отступила, нежданно-негаданно и не известно, за какие подвиги получил медаль «За отвагу», а тут еще и пара новенького обмундирования. Все это хорошо и приятно, но стоит ли так смеяться, что из глаз брызжут слезы?

— Ты скажи мне, сынок, что все это значит — тебя будто бы подменили?

— Нет, дядя Егорыч, меня не подменили, я все тот же, Кешка Саломатов, и никогда уже другим не стану.

— Смотри, парень, не навреди себе. Заметил, как нынче придирчиво и долго тискал тебя доктор. Вертел туда и сюда, они ведь больше нашего понимают...

А сегодня, когда Настя привела еще с собой Тимошку и Ларьку, которые давно уже не давали ей проходу, Кешка шало сгреб их обоих своими длинными ручищами и так прижал к себе, что Ларька запищал, как котенок, притиснутый дверью. Он был безумно рад увидеть своих дружков.

— Ну лихие снайперионы, ну отменные лучники!.. Вот и свиделись, — ликовал Кешка. — А вы изрядно подросли и, кажется, поумнели. Не замечаете?

Но ребята почему-то не выражали особых эмоций, были малоразговорчивыми и даже тихими, словно их только что серьезно наказали. Они сейчас почему-то не восторгались Кешкиным «героизмом», как еще недавно писали в своей записке. А быть может, уже забыли в бурных событиях жизни и о том, что писали еще совсем недавно?

— Через неделю-полторы меня выгонят отсюда домой. Вот тогда мы уже дадим! Вы представить себе не можете, как надоело валяться без всякого дела и слушать сказки. О доме соскучился... А вы, други мои закадычные, готовьте побольше стрел каленых, луки покрепче, чтобы тетива на них как скрипичная струна пела. Уяснили?..

Когда их свидание подходило к концу и Настя торопливо сунула Кешке в руки узелок, в котором была еще теплая вареная картошка, Кешка вдруг заметил, что и Настя сегодня тоже какая-то непривычно отчужденная и почти неразговорчива. Не было на ее плечах и той пуховой оренбургской шали, на ее месте теперь лежал черный, ручной вязки шарфик. Поначалу, в пылу неуемной радости, он даже не придал значения такой мало о чем говорившей ему детали Настиного костюма. Не придал он значения и насупленной молчаливости Тимошки и Ларьки. Он, видимо, слишком был занят собой

Но когда Настя и ребята были уже в конце коридора у входной двери, он почувствовал какую-то тяжесть в груди, словно там что-то сжалось и заныло. Он хотел было крикнуть и вернуть Настю, чтобы узнать, в чем дело, но было уже поздно — за ним пришла палатная сестра, чтобы вести его на процедуры.

На следующий день Настю, видимо, не пропустили в коридор. А лечащий врач, заметив у Кешки подозрительный подскок температуры, приказал ему полежать в постели хотя бы пару дней.

— Излишняя радость для больного человека тоже не всегда исцелительна и полезна. Так-то, молодой человек, — сказал доктор и тут же наказал медсестре, чтобы она лично проследила за поведением больного, неукоснительно выполняя его назначения. — Уж не вирус ли какой подхватил парень, ежедневно общаясь с посторонними? Нет, так дело не пойдет...

Три-четыре дня длился этот невыносимо строгий госпитальный режим для Кешки. Он истомился неизвестностью. И вот наконец его вызвали не в коридор, а в кабинет главного врача.

И тут он был еще раз сражен неожиданностью, от которой уже ничего не ждал приятного. У стола в белом больничном халате внакидку сидел майор Дубровин, а против него — Настя, поникшая, заметно похудевшая, глубоко огорченная.

Кешка забыл даже поздороваться, осторожно притворив за собой дверь, так и стоял в дырявых шлепанцах и пижаме со штанами чуть пониже колен. Дубровин быстро поднялся и подошел к Кешке. Настя сидела неподвижно и только печально, полными слез глазами глядела на брата.

— Ну, здравствуй, Кеша. Здравствуй, дорогой. Думаю, что ты не ждал меня, — начал Дубровин. — А особенно здесь, в этом казенном докторском кабинете, — он пожал ему руку и, не выпуская, потянул его за собой. — Садись, поговорим, — Дубровин опустился в кресло, но Кешка продолжал стоять против него. — Старшина Иван Ветлугин по моему приказанию вручил тебе комплект солдатского обмундирования, это значит, что ты зачислен на действительную военную службу. Как ты относишься к этому?

Кешке показалось, что этот разговор Дубровин завел, быть может, для того, чтобы на какое-то время отвлечь от главного, что привело его сюда.

— Хорошо отношусь, значит, и мне пришло время, — тихо, севшим голосом ответил Кешка.

— Ну, время твое пока еще впереди. Оно, конечно, не слишком далеко. И вот тогда ты поедешь служить в пограничное училище. Не раздумал?

— Нет, не раздумал.

— А теперь о самом-самом и, должен предупредить, нерадостном. — Настя вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. — Ты, Иннокентий, уже не мальчик — мужчина. Мужчина, успевший пережить страх и отчаяние, и я обязан сказать тебе всю правду. — Дубровин тоже как-то неожиданно сбивался, голос его то и дело слабел и переходил на прерывистый шепот. — Война есть война, Иннокентий. Ты о ней пока мало знаешь. Это, может, с одной стороны хорошо, а с другой... Так вот, твой брат Сергей был тяжело ранен, и, чтобы спасти его от страшной и мучительной гангрены, ему ампутировали ногу.

— Как, ампу-ути-ровали?!

И тут Кешка не сел, а всей тяжестью плюхнулся на стул, обтянутый белым чехлом.

— К сожалению, это правда, — продолжал Дубровин. — Но и это еще не все. Наберись мужества, Кеша. Я хорошо знаю: ты смелый и мужественный, волевой парень... Вчера схоронили Силуяна Макаровича, твоего любимого деда, славного ветерана... — голос Дубровина дрогнул.